В общем, стал он «советчиком по восточным делам». Звучало до ужаса громко… но, поразмышляв, Олёша осознал вдруг, что должность та и впрямь про него. Ведь он тут единственный человек, ведающий жизнь, что на Москве, что в Темноводье, что в империи Цин. В случае чего, никто не сможет подсказать царевичу лучше него. Так что с той поры советчик Олексий Лександрович располагался постоянно недалече от севастократора. На многие важные встречи Пётр сам звал его. Возил с собой в Таванский острог, где изучал жизнь на южном рубеже Руси Черной (и за рубежами тоже). Даже чин Олёши провозгласил думным!

Да, Дума в Преображенске тоже появилась. Только вот совсем она не походила на Думу московскую. Бояре-то обрадовались, подоставали из ларей самые высокие шапки, но с первых же дней царевич рассадил их за стол да принялся раздавать указания. Тыкнет пальцем: за то ты отвечаешь, за это — ты.

Не о таком мечтали бояре.

Олёша тоже, как оказалось, мечтал о чём-то ином. Выпытывал его царевич часами, а вот советы у советчика особо не просил. Вместо того, поставил ему задачу: замириться с Русью Черной. Что означало замириться с Большаком. И с задачей той никанец не справлялся. Отправлял Демиду письма трижды, в которых даже позволял себе смелость (нет, наглость!) извиняться от имени севастократора. Большак не ответил ни разу. В разгар зимы, по крепкому льду лекарь даже поехал в Болончан. Сын Дурнова встретил его тепло; радостно делился тем, сколько открытий сделал от чтения записок своего отца. Но, едва советчик заикнулся было о налаживании отношений с Преображенском («Он ведь всё одно уже здесь, Дёмушка! Надо чинить поломатое — ради будущего!») — Большак тут же помрачнел лицом, набычился и принялся долго цедить брагу из ковша.

«Москва пришла, — выдавил он наконец из себя, будто, говорил о моровом поветрии или туче саранчи. — Этот твой Петрушка — всего лишь отросток Москвы. Я помню, как отец не любил Москву. Боялся ее. Сам туда поехал, но я видел, чувствовал, что он ее не любит. Только тогда не понимал, почему. А в Болончане враз прозрел. Московиты могут быть лишь хозяевами. Брать, хапать, требовать! Золото нам дай, Большак! Землю нам дай! За службу нашу плати!.. А потом: сапогом и в грязь».

Быстро тогда захмелел Демид, некрепок он был по бражной части.

«Пусть сами на ноги встают! — уже кричал сын Дурновский. — Гонору-то у каждого на десятерых, а что они смогут? От и поглядим!»…

…Ворота, меж тем, качались-качались, но так и не сошлись в проёме каменной башни.

— Опускай! — с легким акцентом и сильным расстройством в голосе прокричал Брандт. — Вновь левый створ перекосило…

Олёша понял, что до неприличия долго пялится на чужие мучения. Правда, стыдиться ему нечего, он и сам к великой стройке немало усилий приложил. Кремль начали строить летом 1690 года. И строили его всем миром. Не хватало умелых людей, самых простых топоров, молотов да зубил недоставало. Камень везли чуть ли не за сто вёрст, почти от Таваньки, где каменные отроги Ваньданьшаня выходили к самой Сунгари. Но всё ж таки построили. Все башни, весь обвод стен на сажень были каменными, а выше — уже кирпичными. Тот кирпич лепили и жгли круглый год в десятке печей. Столько работ было: копать землю, копать глину, рубить лес, жечь уголь, кирпичи обжигать, колоть камень, сплавлять его по реке… И это только, чтобы начать строить. Так что и Олёше пришлось немало спину погнуть. Даром, что советчик.

«Советчик!» — Хун Бяо хлопнул себя по бёдрам и взглянул на уже высокое солнце. Севастократор его уже битый час ждёт! Стараясь сохранить вид, никакнец, прихватил полы кунтуша и засеменил в сторону державного терема, благо, в Кремле до него было недалече. Не сбив дыхания (всё-таки в этом даос был мастер) Олёша взбежал на крыльцо, кивнул стороже из преображенцев и кинулся к лестнице на верх. Пётр Алексеич любил дела творить в светлых клетях.

За грубым дубовым столом сидел окольничий дьяк Николка Алтанов. Тот самый, что вёл список «щедрых бояр». Сидел и ковырялся чиненым пером в своих космах. Завидев Хун Бяо, он тяжко вздохнул и привстал, но ровнёхонько настолько, чтобы думный чин увидел, что пред ним встали. А потом сразу плюхнулся тощим задом на лавку.

— В палатах? — осторожно спросил Олёша.

— В палатах.

— Ждёт?

— Ждёт.

— Гневается?

— Гневается, — на третий раз отзеркалил Николка, но уже в чуть более злорадном духе.

— Один он там?

— Нет, — игра в повторялки поломалась, дьяк разочарованно вздохнул.

— А кто там? — насторожился никанец.

— Как и положено: советчик! — Николка растянулся в радостной ухмылке.

Вот что умел севастократоров дьяк, так это выводить людей из себя. Бывало, и царевича до белого каления доводил. Играл парень со смертью, но цену себе знал. Никто так не ведал всех дел, как Николка Алтанов. Без помет, без записей всё мог по делу обсказать, хоть, ты его ночью подыми. Тем и держался при дворе.

— Да какой еще советчик⁈ — не сдержавшись, возвысил голос Хун Бяо.

— Так, который другой, — пожал плечами окольничий дьяк. И добавил негромко. — Людолов. Пригрёб не свет, не заря.

Олёша с лёгким недоверием посмотрел на тяжёлую дверь в палаты.

— Тогда, может, мне попозжа зайти?

Николка весь встряхнулся.

— На то никаких указаний не дадено!

Он даже для верности пошебуршил ворохом раскиданных по столу бумаг, хотя, потребности в том не имелось: дьяк всё до последней буквочки хранил в своей голове. Поднял глаза, вздел плечи в неискреннем раскаянии, а потом даже не погнушался встать с лавки, пройти к двери с почтительным изгибом в спине. Потянул левой рукой за еще шершавую резную ручку, а правую сложил этак уголком: ступай, мол, советчик.

Олёша, пожав плечами, вошёл. И окунулся в море света. Петр Алексеич не только не завешивал широкие окна, он даже распахнул их. Теперь и мутность бычьего пузыря не мешала солнцу метать свои острые невесомые стрелы во все тёмные углы светёлки.

Рослый царевич стоял по левую сторону от вытянутого округлого стола. Второй человек тоже стоял, только за столом, принимая спиной все яростные удары солнечных стрел. Невысокая фигура вся находилась в тени. Гость, как бы, сам казался тенью. С полумрака ни глаз, ни черт лица не рассмотреть. Да и не надо, Алтанов уже и так разъяснил, кто его тут ждёт.

Олёша поворотился к севастократору, отвесил долженствующий поклон. А тень уже разверзла уста.

— Поздорову, Олексий Лександрович!

— И тебе поздорову, Устин… Иванович!

Эх, замялся перед отчеством. Но, что поделать, коли сам отец за такое упоминание мог и в зубы дать. Одно слово, Злой Дед.

За столом стоял байстрюк Перепёла. Ныне — еще один ближний советчик царевича Петра.

Устин Перепёла приехал в Преображенск на исходе первой зимы 90-го года. Приехал тихо и незаметно. Спал в сараях, ел с ладони, да всё просился на службу к «государю-севастократору». Разумеется, все, кто слышал, понимали это по-своему, и слали конопатого чернорусса то уголь жечь, то лёд на реке рубить… То просто слали. И Устинка не чинился. Делал исправно всё, что велели, но сам старался с каждой работой оказаться поближе к царевичу. Где-то через месяц (эти дела тогда никто не считал и не отслеживал) умудрился-таки Перепёла попасться на глаза Петру. Чем там смог байстрюк привлечь внимание севастократора — то Олёше было неведомо. Но токмо дав черноруссу открыть рот, юный правитель попал в тенета, что твой птенец. Перепёла враз наплёл ему, что без его, Перепёлова участия, царевич и шага ступить не сможет.

«Надо признать, что Устинка в чём-то прав, — осадил сам себя никанец. — Вся надежда у Петра Алексеича в этой земле на злато. А уж байстрюк-людолов на этом деле собаку съел. Не один год он охотился на потайных старателей, самолично излазил все верховья Зеи и Селемджи. Желтуга… ну, про неё он, хотя бы, ведает немало. Главное, что дело старательское Перепёла знает преизрядно, знаком со многими людьми».