Казаки вошли с поклоном, перекрестились и поднесли Галинге дары, что смогли собрать в своем острожке. Далеко не всё из того, что привезли, но самое лучшее. Митька Тютя всё утро промаялся, глядя на невпечатляющую кучку подарков и все-таки пожертвовал своим седлом. Оно единственное и вызвало плохо скрытый блеск глаз у князя. Его впечатлили непривычные обводы седла, высокие луки.

Гостей усадили по левую сторону от входа. По правую сидела группа тоже явно не местных. Двое пожилых дауров скромно находились позади молодого парня, вырядившегося в халат степного покроя, но из синего шелка с богатым орнаментом. Широкие длинные рукава закатаны, обнажая шелковую же красную подкладку. Этот даур имел выбритый лоб и единую косу на затылке, явно в подражание далеким и успешным южным соседям — маньчжурам. Ради этого же на лице со скудной растительностью старательно культивировались жидкие, но длинные усы.

— Вот энтот и есть Челганкин жених, — прошептал Козьма, два дня упражнявшийся в знании даурского. — Все говорят даже не имя его, а что он внук какого-то Балдачи.

Дурной едва не зарычал на даура, который старательно не замечал новых гостей. На его прикид моднявый и, видимо, крутого деда. Он будто опять вернулся в родной пед: снова на нем драные штаны, а рядом — холуй в новехоньких «левисах».

Поначалу в таком «высоком обществе» полагалось вести долгие разговоры ни о чем. Однако, Санька едва пригубил отвратного соленого чая с молоком и жиром, как сразу поднялся, прося слова.

— Славный князь Галинга! Мы ехали сюда знакомиться. Как добрые соседи. Но, коли тут такие дела идут, то уж прости… — Дурной набрался духа и выпалил. — Прошу тебя, князь, отдать мне в жены дочь твою Чакилган! Нет мне жизни без нее… Я без выкупа, но клянусь: исполню, что хочешь, чтобы доказать тебе…

Санька так и не договорил, что именно доказать (потому что не придумал). Но и не потребовалось. Галинга услышал главное… и рассмеялся.

«И чего смешного тут?» — набычился Известь.

Старик же смеялся, глядя не на дерзкого русского гостя, а разодетого в шелка даура.

— Вот видишь, Суиткен? Ситуация всё усложняется. Не только род Дулан прислал сватов, но и этот славный батар решил изъявить желание стать женихом моей любимой Чакилган…

— Опомнись, Галинга! — тонкоусый даур в шелках вскочил. — Это же лоча! Проклятые лоча держали твою дочь в плену! Они пришли к нам с оружием, грабят нас и убивают — а ты готов видеть ЭТОГО своим зятем? Наравне со мной?!

— Этот — в одиночку спас Чакилган из плена и вернул ей свободу, а мне — любимую дочь. Так что ты прав, Суиткен — я не ставлю его наравне с тобой.

Побагровевший «чей-то внук» сел, а Дурнова закачало от противоречивых чувств. Приятно, что потенциальный тесть видит в нем, прежде всего, спасителя дочери. Ну, и что «мажору» нос утерли — это завсегда радует… Только что это еще за род Дулан? Не слишком ли много женихов?

«Не так я всё это видел, — качал головой Санька. — Думал просто свидеться. Сердце открыть. Может, сошлись бы. А тут какое-то средневековое побоище во имя прекрасной дамы назревает».

— Как отец, я горд, что стать мужьями моей дочери хотят такие славные батары. Но, в то же время, я оказался в сложном положении. Мой долг сделать так, чтобы итог вашего сватовства был предельно справедливым. Чтобы ни у кого из вас не возникло сомнений. Так что я буду думать. Тем более, лоча Сашико еще сильно нездоров. Пока же — будьте все моими гостями!

— Наверное, биться за дочку велит, — радостно шепнул на ухо Саньке Тютя. — Но ты уж прости, Дурной: Я тово даура в деле не видал, но ни в драке, ни в сабельной сшибке на тебя не поставлю.

Известь только криво ухмыльнулся на откровенную подначку. Он и сам прекрасно понимал, что не выстоит в бою против знатного воина. Только если в упор пищаль разрядит…

— Да кто этот Суиткен вообще такой? — возмутился Санька на русском.

— Рассказать?

Это был Делгоро. Он незаметно оказался подле казаков, когда собравшиеся начали расходиться.

— Суиткен — внук самого Балдачи, неужели ты не слышал?

— Слышал. А кто такой Балдачи?

Делгоро вдруг выпучил глаза и стал театрально оглядывать Саньку с ног до головы, словно, не веря в существование такого глупого лоча.

— Старый Балдачи — великий князь рода Жинкэр. Большого, богатого рода, что живет на сочных землях к востоку от Зеи. Роду жинкэр служат и говолы, и хэсуры, и дэдулы и много родов орчэн. Но самое главное: Старый Балдачи — эфу.

— Кто?

— Родич великого правителя маньчжуров. Двадцать лет назад Балдачи сам выбрал для себя лучшую из судеб: он отправился в далекий город Мукден, поклонился богдыхану тысячами соболей и пообещал верно тому служить. Богдыхан растрогался и отдал ему в жены свою дочь.

Дурной слушал и охреневал от того, какие крутые перцы живут на таких простых амурских берегах. Хотя, 20 лет назад и маньчжурская династия Айсингёро не была настолько крутой и великой. Единственное, что согрело его слух: то, с какой иронией Делгоро произнес слова про «лучшую из судеб». Кажется, этот даур так не считал.

— И что, этот Суиткен — Айсиньгёро?

— За 20 лет такие большие внуки не вырастают, — улыбнулся Делгоро. — Наш гость — из старшей ветви. У Старого Балдачи много жен. У него всего много.

Это был намек. Оставалось только кивнуть: понимаю, мол.

— Что же решит твой отец?

— Не знаю, Сашика! — искренне рассмеялся даур. — Этого не знает никто.

В это время шум с улицы проник даже во внутренние покои князя. Делгоро нахмурился и поспешил наружу. Санька с казаками тоже не стали отставать.

А на свежем воздухе уже затевалась свара между людьми «мажора» Суиткена и теми самыми дуланами. Козьма уже где-то успел узнать, что это за такая живность. Оказалось: они хонкоры — конные тунгусы, живущие где-то на неведомой Селемдже. Санька про Селемджу слышал — это главный приток Зеи, известный своим золотым песком. Только о последнем факте тут, похоже, не очень знали. Или значения не придавали?

«Конкурирующие фирмы» вовсю поносили друг друга, обвиняя и в неумении сидеть в седле, и в мужской несостоятельности. Конфликт достигал своего накала, когда на шумящую толпу, словно морж на льдину, навалился Делгоро. Разметав самых ярых, он принялся спокойно рассуждать о том, как недолго живут люди, обижающие гостей рода Чохар. Ругань от этого не утихла. Наоборот, почуяв безнаказанность, пустобрехи (которых хватало по обеим сторонах) лишь сильнее распушили павлиньи хвосты своего красноречия.

— Ох, Сашко, сейчас и за нас примутся, — захохотал Тютя. — Ну-тко, встань побойчее, жених! А то кислей капусты смотришься!

И он, как в воду глядел. Враги, не забывая друг о друге, паровым катком прошлись по речным демонам — лоча, уродливее которых еще не создавала земля! Чохары бдительно следили за соблюдением закона гостеприимства, так что начать настоящую войну не было никакой возможности.

А, когда воевать не получается — тут же расцветает спорт.

На Кунгур Нотоге начались состязания!

Это была не олимпиада с турнирной таблицей и финалами/полуфиналами. Но слишком много в стойбище накопилось скучающего народа: и местного, и понаехавшего. Кто-то кого-то потянул на спор, тут же подстраиваются новые желающие, набегают зрители — и вот состязание обретает «международный статус».

В чем только не соревновались! Козьма первым из казаков полез участвовать в поединках без оружия. И, хотя, пару дауров он своими кулаками уложил, но те больше любили не драку, а борьбу, и третий поединщик с внушительными «отеками» по всему телу Козьму-толмача все-таки смог ухватить и заломал под таким углом, что тот три дня потом ни в чем не участвовал. Гераська полез в это гиблое дело единожды: когда дуланы затеяли гонки на лыжах. И выиграл, подлец! Причем, не пустую славу, а лисью шапку с хвостами.

И ведь больше ни-ни! Как его не втягивали, больше никуда не лез. Ноль азарта у человека. Вернее, весь его азарт (в плюс к своему) забрал себе Тютя. Этот вспыхивал от любого косого взгляда, дерзкой фразы, бился на любые заклады. Но видно было, что не по-серьезному это делает, а шутя.