Эх! И ведь надо же было так глупо подставиться…
Мамлей до боли закусил губу, с горячим стыдом вспомнив, как открыл огонь издалека, неприцельно. Как очереди его бессильно резанули по фюзеляжу массивного бомбардировщика — и как поздно он, пилот-истребитель славных советских ВВС, рванул на себя рукоять управления… Уж лучше бы врезался прямо во врага!
Все равно ведь на земле добьют османы…
Турки открыли огонь по мамлею именно с земли; били не так, чтобы очень густо или особенно прицельно. Все же первую линию вражеских траншей занял советский танковый десант — а вторую линию, связанную с первой ходами сообщений, принялись обрабатывать орудия и спаренные пулеметы «тридцатьчетверок» и «бэтэшек». Но все же из окопов по медленно спускающемуся на парашюте, хорошо заметному летчику стреляли — и одна из пуль таки задела бедро Чувякина.
Теперь вот рана печет, сильно печет… В момент удара острая боль погасила сознание на пару секунд — но сейчас, на волне бьющего в кровь адреналина, больше печет. Когда Чувякин приземлился и кое-как освободился от ремней парашютного ранца, он первым делом наложил на ногу жгут из портупеи — выше раны. Не отошел еще от болевого шока — к коему прибавился отчаянный страх, что он вот-вот изойдет кровью… Крови, как сперва показалось пилоту, натекло действительно много — и тогда мамлей перехватил бедро портупеей. Как учили — продев язычок ремня не снизу вверх, а сперва сверху вниз — после чего протянув его к пряжке вторым кольцом вокруг ноги… И только после Чувякин вытащил язычок портупеи из пряжки, резко затянув импровизированный жгут.
Вообще в кабине пилота имелся и индивидуальный перевязочный пакет, и пара банок мясорастительных консервов, а также спички — все это не было прописано штатом, но рекомендовалось брать с собой на вылет старшими товарищами. Да, еще там была фляжка с крепким, сладким чаем — а вот водку или местный коньяк пилотам брать категорически запрещали! Если не дай Бог, придется выживать на холоде, алкоголь лишь увеличит теплоотдачу организма — даруя при этом ложное чувство согревания… Однако все это добро пропало вместе с упавшим, подбитым самолетом — и теперь Саня Чувякин, недавний выпускник Качинского летного училища, полз по земле, волоча за собой раненую ногу… Полз, упрямо стиснув зубы — да размазывая по лицу грязь и невольные слезы боли, жалости к себе.
Ведь добьют же турки, обязательно добьют… У Сани Чувякина в прошлую войну сгинули родственники на туретчине; дядя по материнской линии был железнодорожником, и участвовал в строительстве ветки, что наспех тянули от Сарыкамыша в сторону Эрзерума. Дяде хорошо платили, он даже семью перевез к себе — а что? Русская императорская армия вела успешное наступление под началом Юденича, да и в тылу было тихо! Но когда в 17-м случился февральский переворот и армия начала стремительно разваливаться, турки добрались и до дяди-железнодорожника, и до его семьи… По слухам, им всем перерезали горло; вот и Сане Чувякину теперь перехватят глотку одним коротким движением ятагана — и дело с концом.
Почему именно ятагана, мамлей не знал; в его представление ятаган был прочно связан с турецкими янычарами и башибузуками, коих собственно, в турецкой армии и не осталось. С другой стороны, опасения летчика были вовсе не напрасны — какая, в сущности, разница, если твою жизнь заберут штык-ножом или еще одной пулей? От последних исходила самая опасность, ибо последние пугающе часто свистели над головой с обеих сторон — и потому Чувякин полз, инстинктивно вжимаясь в каменистую почву, покрытую пока еще сухой прошлогодней травой. Полз к пустующему (на первый взгляд) ходу сообщения, сжимая в ладони новенький, ладненький вороненый ТТ…
Ох, как же нравился молодому летчику его пистолет! Увесистый, ладно сидящий в руке — да и просто красивый внешне; хорошая убойность, сильный маузеровский патрон — и емкий магазин на восемь зарядов. Саня как пацан радовался боевым стрельбам из пистолетов, периодически проводимыми с командирским составом летного полка — и втайне надеялся, что сумеет опробовать свой ТТ в деле.
Что такое настоящее дело, он понимал тогда очень слабо. На самом деле пистолет, даже если у него хорошая кучность и дальность боя именно для этого класса оружия, все равно остается пистолетом — и хорош он разве что накоротке. Ну, а про носимый летчиками боезапас в две обоймы, то есть считанных шестнадцать патронов… Впрочем, чтобы потратить эти патроны, нужно хотя бы успеть передернуть затвор, дослав патрон в ствол — и снять курок с предохранительной задержки.
Ничего этого Саня пока что сделать не успел. На самом деле он просто забыл об этом от страха и болевого шока; слишком много всего успело случиться в считанные полчаса — от внезапного воздушного боя до падения, и отчаянного прыжка из подбитого самолета, и опасной раны. Да, не смертельной на первый взгляд — но кровопотерю и инфекции никто не отменял…
Между тем, ситуация на поле боя стремительно изменилась; небольшой танковый десант, потратив большую часть патронов, сумел занять лишь первую линию траншей. Однако казачья сотня не получила поддержки основных сил полка — и постаралась закрепиться на отвоеванной позиции, разобрав трофейное оружие. К своему патронов осталось маловато; комбриг же не стал рисковать казаками — и при появлении самолетов врага приказал остановить вторую волну атаки.
Турецкие же офицеры, среди которых еще хватает оголтелых фанатиков «великого Турана», крепко приободрились при виде британских самолетов. Надеялись, что последние вот-вот уже обрушат на большевиков тяжелый бомбовых груз! Противник начал быстро накапливать силы во второй линии траншей для стремительного рывка. Ведь по мнению самонадеянных османских офицеров, все русские танки должны были сгореть от точных попаданий фугасов-полусоток…
Но последнее было лишь фантазией турок, взбудораженных боем и ошеломленным стремительной атакой большевиков. Британские бомбардировщики при всем желание не смогли бы отбомбиться точно! «Веллингтоны» это вам не германские пикировщики — штатный разброс их бомб хаотичен даже тогда, когда английские пилоты пытаются бить точно в цель.
И внятный результат способна дать лишь масштабная, едва ли не «ковровая» бомбардировка…
Но истребители прикрытия и собственное ПВО дивизии не позволили англичанам долететь до позиций танкистов. После второго «соколиного удара» уцелевшие бомбовозы предпочли сбросить «груз» стороной — и спешно уходить в сторону аэродромов. Все одно от устаревших истребителей прикрытия мало толку… К чести «гладиаторов», те действительно упрямо бросались в бой — и сумели даже подковать еще один И-15, потянувший на вынужденную с длинным шлейфом дыма за хвостом.
Однако каким фантастичным бы не казался тот факт, что в 1940-м кто-то не может угнаться за И-15 бис — но так оно и было! Обрушившись на «веллингтоны» и подбив несколько бомбардировщиков, советские пилоты вновь начали набирать высоту — медленно, но верно отрываясь от преследования…
И одновременно с тем танковые экипажи, наблюдая активность во второй линии турецких окопов, нанесли упреждающий удар. Едва ли не слитным залпом загремела канонада «трехдюймовок», и на османскую траншею часто обрушились шестикилограммовые осколочные гранаты, сметая бруствер — и уничтожая живую силу врага… Контратака была сорвана, даже не начавшись — но беснующемуся турецкому полковнику, потерявшему самообладание, хотелось хоть как-то компенсировать разгром на первом этапе боя. Он видел сбитого советского летчика, видел, что тот полз к ходу сообщения — но тогда полковник не уделил ему должного внимания, рассчитывая на успешную контратаку. Однако же теперь, осознав, что отбить потерянные позиции не получится, старший офицер отправил за русским пилотом отделение надежных солдат — захватить летуна… А если не получится захватить, то хотя бы его добить!
Впрочем, бедственное положение Сани Чувякина видели и казаки — и на помощь мамлею отправилась группа из четверых кубанцев во главе с новоиспеченным старшиной Тимофеем Сотниковым…
