— Что смотришь так, севатоскратор? — Дёмка снова улыбнулся. — Иль не видал ты чертёж земли Темноводской? Мой отец сам же к вам его отвозил. Выслушай меня, Петр Алексеич. Я тебе в ответ грозить не буду. Толку-то от пустых угроз. Просто обскажу, как всё дальше выйдет. Тут, в Албазине, силы у нас малые. Противу полка твоего нам и вправду не выстоять. А вот за стеной простоим долго. Острог крепкий, стены его на пушечный бой рассчитаны. Ждали мы вас загодя, запасов собрали немеряно. Так что простоите вы тут до зимы, в чистом поле. А морозы у нас не хуже сибирских. И жратвы вокруг уже не найдёте — ремни с сапогами варить учнёте и ими перебиваться…

Задумался Большак.

— Оно, конечно, война — баба паскудная. Может и так и этак повернуться. Может, и правда, полк твой Бутырский в воинском деле велик. Может, возьмёте вы Албазин. Но вся и радость, что найдется вам крыша, чтобы зиму перетерпеть. Только победы это вам не даст. Я — всего лишь Большак. Лишите живота — народ нового выберет. А вам придется идти вглубь Руси Черной — и каждое местечко с боем брать. Никто вас не встретит, не примет, никто не накормит и крова не даст. А потом, когда вы окончательно оголодаете, когда кончится у вас порох, когда измучают вас болезни — выйдет против вас вся чернорусская рать. И стрелки с пищалями, и конные сотни, и пушки чугунные.

Демид обвел тяжелым взглядом московитов.

— Там вы все и поляжете.

Снова отошёл Большак к своим и продолжил:

— И так будет каждый раз, когда вы решите согнуть нашу спину силой. У меня нет зла на тебя, севастократор, покуда нет между нами крови. Подумай, поговори с боярами — и уходи. А на том разговор и закончим.

Поклонившись на прощание, Демид нахлобучил колпак на голову и пошел прочь из шатра. Ивашка ждал резкого окрика, ждал блеска сабельных клинков… но их отпустили!

Снаружи шатра уже собралась немалая толпа. Пищальники в коротких кафтанах и странных шапках грудились толпой, но больше из любопытства. Послы Черной Руси соединились со своей охраной и двинулись к Албазину по тесному проходу меж московитов. Десятки лиц: хмурые, удивлеённые, бородатые или усатые с выскобленными подбородками…

Артемий-Ивашка пристально вглядывался в каждого, в надежде приметить угрозу и упредить её… И вдруг ажно с шага сбился! И не он один: Дёмка странно дернулся, подался чуть вправо:

— Ху…

Старый атаман только и успел, что пнуть сапогом под коленку Большаку. Тот споткнулся, сбился с шагу, а Злой Дед подхватил сына Дурновского под локоток и зашипел:

— Никшни, Дёмка! Иди, яко шёл.

— Но это же Олёша! Я точно не спутал, — забрыкался было парень, но Ивашка держал крепко.

— Верно, он. Одно азиятское лицо на всю толпищу. Но ты виду не кажи!

— Но почему?

— А потому, дурачина, — жарко зашептал атаман Демиду почти в ухо. — Потому он к нам не подошёл. И ручкой не помахал. Даже глазом не моргнул. Осмыслил? Олёша токма показал себя: чтобы знали мы.

— И что делать теперь?

— А ничего. Ждать. Это ж чёртов никанский колдун — он сам всё сделает.

И драконовский атаман не ошибся. Посланники вернулись в острог. Заперлись на все засовы, выставили дозоры, зажгли всюду жаровни — и принялись ждать. Московиты буднично обустраивали лагерь (переговорный шатёр, кстати, не убрали). Так и проводили солнышко.

Ввечеру снова полил холодный дождь, заливая дозорные светильники. И незадолго до полуночи заполошило! Крики, ругань, вопли «тревога». Ивашка, хучь и лёг приснуть, но не раздевался вовсе, так что наружу выскочил споро. На подворье ажно светло было от многих мечущихся факелов. Несколько казаков окружили кого-то; сыпалась отборная ругань с угрозами. Ивашка тут же кинулся в толпу, не скупясь на затрещины (просто силушки распихать таких здоровяков уже не хватало) и ожидаемо увидел маленького никанца. Последний раз они на Москве видались… И с той поры чертов лекарь-колдун никак не изменился. Волосы токма отросли и зачесаны на левый пробор.

— Вот, атаман! Лазутчика пояли! — радостно выкрикнул один из дозорных. Цельных трое из них похватали Хун Бяо за руки-плечи и тянули в стороны. А тот лишь виновато пожал плечами («да вот, пояли») и улыбнулся. А стоит, ровно и не тянут его здоровые мужики на три стороны.

— Угу! — со злой радостью повернулся Артемий-Ивашка к говорившему. — И где вы его пояли?

— Так вот туточки! — ещё не чуя подвоха, радостно ответствовал дозорный. — По двору, гад, шёл!

— А на дворе он как оказался?

Тут-то мужики поняли, куда влипли.

— Бестолочь слепая! — презрительно сцедил Злой Дед. — Пороть вас надо…

В душе кипела жажда устроить страже по полной. Но он понимал, что, ежели Олёша удумает за стену проникнуть — он это сделает. Уж рассказов о ловкости никанца в своё время он наслушался. Да и поболтать со своим человеком из стана московитов хотелось сильнее, чем изгаляться над недалекими албазинцами.

— Отпустите нехристя, — сбавляя гонор, велел он. — Пошли, лекарь, Большака будить будемо.

— Не надо меня будить, — раздалось из-за спины.

Демид вошёл в пятно света.

— Ну, здравствуй, Олёша, — и рослый Большак тепло обнял щуплого никанца. — Ты пришёл что-то нам сказать?

Никанец кивнул.

— Меня на переговоры не пускали, — пояснил он. — Но я подумал, что так даже лучше. Поговорить с вами лучше по душам. Никого не опасаясь.

Его русская речь была на диво чистой. Да и наряд — рубаха шелковая, однако покрой русский. Пока не глянешь в очи — так и не поймешь, кто пред тобой.

— Пойдёмте ко мне, — кивнул Демид Дурнов. — Чаю попьём…

… — Это я его сюда привел.

Это было первое, что сказал Олёша, когда в светёлке собрались все: Индига, Есиней с Мартыном, Алхун с Перепёлой. Только-только доспела вода, только залили свежий чаёк — и никанец выдал вот такое. Даже о здоровье друг друга не проведали.

Да уж… Рожи у всех повытягивались. Но смолчали. Ясно было, что у Олёши ещё в запасе слова остались.

— Продолжай, — подтолкнул ночного гостенька Большак.

— Конечно, не я сам, — слегка смутился никанец. — Нет у меня такой власти… Нет. Дозвольте, я долго расскажу.

Олёша в волнении встал.

— Хочу сказать, что Сашка Дурнова в Москве не забыли. Многое из того, что он говорил — воплощается. Железную гору на реке Яик нашли, и там уже вовсю заводы ставятся. В городах открывают схолы и ремесленные училища. А вскоре царь Фёдор думает обустроить Пандидактерион — получше немецких университетов. Только всё это я вам не потому говорю, чтобы вы Москву простили. Ничего хорошего в тех словах нет. Потому как помнят многое. Как Сашко рассказывал про великий Китай, про торговые выгоды с ним. А с прошлой свары с вами никаких товаров из Китая вовсе не идёт.

Черноруссы нахмурились.

— Ещё помнят три ваших каравана. В коих столько золота было, что по сей день это как сказку пересказывают. И многое, что царь Фёдор смог учинить — было чернорусским золотом оплачено. Очень хорошо об этом помнят.

— После того, как я на Москве остался, Россия много и тяжко воевала. Когда царь на Амур войско послал, и сил свободных было мало, и сам он вашу силу не понимал. Те рейтары Пульста, к вам посланные, шли больше для наведения порядка, нежели для войны…

— И ты нам новое привёл, — не удержался Артемий-Ивашка.

Олёша грустно улыбнулся.

— Нет, Иван Иванович. Про разгром Пульста царь три года назад узнал. Страна тогда уже в долгом мире жила. Сил скопилось немало — так что могло бы и настоящее войско прийти. Да, далеко и непросто — но с большими потерями и затратами оно дошло б. Я ж сказал: помнят о вашем золоте, о Китае помнят. И я уговорил царя прислать к вам вместо войска — царевича Петра.

— Да пошто⁈ — вскинулся Демид. — Зачем ты его сюда привел?

— Я думаю, так Сашко хотел бы.

На Большака страшно было смотреть. Кровь схлынула, никакой былой любви к никанцу вовсе не осталось.

— Это с чего ты так решил?

А Хун Бяо уже стопку листов в руках теребит.

— Вот. Вот тут Сашко про царевича Петра написал…