Приятно, но не спасительно.

Чем дальше к лету, тем хуже становилось. Колодцы не успевали наполняться, казалось, они напрочь пересохли. А с Новомосковкой стало совсем плохо: речушка буквально за несколько дней почти иссохла. Потом, правда, частично вода вернулась, но самые зоркие углядели, в чём беда. Бурни-хан повелел заваливать дохлыми тушами речку на перекате. Трупы лошадей, коров, верблюдов сначала запрудили Новомосковку, а после к Кремлю потекла моровая гниль.

Севастократор тут же запретил брать речную воду. Опосля того смертоубийства под стеной подутихли, но вот глотки у всех драло и царапало. Тогда-то и начались свары меж преображенцами и бутырцами.

— Ничо! — утешали местные, кто хорошо знал Темноводье. — В июле дожжи како зальют! Всем от пуза той воды хватит!

— А до того июля как дожить? — злились московиты, стараясь не думать, что запасы еды к июлю уже точно истощатся. Разве лошадей ещё можно будет забить.

По счастью, окружение царевича не сидело, сложа руки. Оно искало новые пути к воде.

В один сумрачный день (который всё никак не желал разразиться дождём) из главных — южных — ворот потёк народишко: и мирный, и оружный. СторО́жа монгольская там была невелика, её споро сбили, и людишки тут же принялись ладить частокол от кремлевской стены к реке. Замысел у воевод московитских оказался смелым и отчаянным: пробиться к великой реке! С одной стороны ее прикрывает русло Новомосковки, а с другой они вознамерились выстроить частокол, за которым и хотели бегать к Сунгари за водой. Там, конечно, водица мутная, но в Кремле было уже не до жиру. А настолько широченную реку падалью не перекроешь!

Под такое дело внутри Кремля два дня разбирали все маловажные постройки. Опосля, снова закусились с монголами на северо-восточной стене — якобы за водопой в Новомосковке. И, когда силы Бурни-хана отвлеклись, ринулись ставить частокол! Саженей 30 они уже успели заколотить; подсыпали спешно валы — но Орда собралась, перебросила свои силы — и началась страшная рубка под главной башней! Бутырцы и пушкари прикрывали своих непрерывным огнём; монголы гибли десятками, если не сотнями, но рвались к частоколу, стремясь отнять жизни строителей и тех, кто их прикрывал.

Севастократор посылал в бой всё новые плутонги, он с яростью в глазах следил за схваткой, лупил кулаком по башенной кладке и рычал: «Сдюжим! Сдюжим!». Несколько раз сбрасывал руку, что робко ложилась ему на плечо. Наконец, старик Гордон не выдержал и встал перед севастократором.

— Государь, вы слишком юны и горячи. Я прошу вас… я умоляю дать приказ к отходу! Противника под стенами уже больше тысячи, а с севера мчатся всё новые эскадроны. Через полчаса эта вылазка неминуемо превратится в решающую баталию… которую мы также неминуемо проиграем. Ваше Высочество!..

— Аааар! — во всю глотку зарычал взбешенный царевич и от души пнул своей ножищей по кирпичной кладке.

— Мы скоро сможем не вернуть уже тех, кто…

— Да вижу я!.. Трубите отход!

Во время отступления пало не меньше людей, чем за всю остальную схватку. Но все-таки большая часть людей смогла отойти, а чахарцы Бурни, по счастью, не ворвались в открытые ворота… И всё-таки это стало поражением. Первый приступ ещё можно было счесть ничейным исходом, а вот теперь… Монголы с того дня стали охранять южную сторону крепости пуще прежнего. А в Кремле прочно поселилось уныние.

— Ничо, ничо, — утешали себя и других те, кто покрепче. — Вот зарядят в июле дожжища…

— Да что нам с тех дожжищ⁈ — рыкали на них. — Спасёт нас, что ли, ваш июль?

Оказалось, спас. И даже не дождями.

Ранними утрами над Сунгари нередко вставали туманы. Всю широту реки им, конечно, не залить, но вот по берегам, а, особенно, в многочисленных протоках, бывало дюже густо! И иной раз чуть ли не до полудня. Случилось всё, как рассказали Олёше, в аккурат на Петров день. Видали то хорошо если с десяток дозорных, но уже через пару дней все московиты рассказывали, будто лично виденное!

Затопил берег туман — хоть весло вешай. И в той непроглядной густоте стала набухать черная тень. Набухала-набухала, да вылупилась задратым носом дощаника. Нос этот слегка зашелестел о крупный песочек берега, и чей-то сиплый голос выкрикнул:

— Живы что ль ещё, православныя-я?

В тот же миг из разлитого в воздухе молока шипящей стаей вылетела дюжина стрела, что впились в борт кораблика да быстро вздетый щит.

— Слышь, Дед? — просипел тот же голос. — Коли так встречают, то, мнится, и в городке наши ещё живы.

В ответ воспоследовало что-то невнятное, но сразу после из тумана выплыл ещё с десяток дощаников. Они резко поворотились бортами к берегу… И оттуда каак грянуло! Сколь ни таилось монголов на берегу — всех смело.

— Примкнуть штыки! –совсем по-новому рявкнул сиплый голос — и с дощаников прямо в прибрежную волну посыпались людишки.

Молча, без криков, они выстроились клином и ринулись к Кремлю, выставив перед собой дымящиеся пищали с острыми жалами. Редкие уцелевшие монголы с криками ярости падали к их ногам. До ворот воины добрались без проблем.

— Отворяй, православныя! Темноводье пришло!

Что сказать: распахнулись створки без приказа! Бутырцы и преображенцы (а тем паче, ратники) бросались в объятья своим соседям, которых уже отчаялись ждать. Да и боялись греть себя призрачной надеждой…

По словам самых болтливых, Пётр Алексеич выскочил из терема в одном исподнем и прям так кинулся к воротам. С раскрасневшимся лицом и широкой улыбкой, которую никак не мог собрать в рот, он кидался от одного к другому, трепал за плечи и вопил:

— Где ж вы были так долго, ироды!!!

Но вопил без злобы в голосе, даже весело.

— Прости, севастократор! — развел руками Шуйца (тот самый сиплоголосый, да ещё и болончанский атаман впридачу). — Огромное Темноводье. Покуда прознали про вашу беду, покуда всех созвали. Да и твоих краснокафтанников ещё надо было уломать с постов съехать! О, точно!

Он подскочил к воротам и заорал на берег, что есть мочи:

— Эй, бутырки! Айда бегом в острог! Государь заждалси! — и вернулся к Петру. — Севастократор, мы тут кой-чего привезли вам с Амура-батюшки.

Он кивнул на своих бойцов. У каждого за плечами висел увесистый и ладно скроенный удобный мешок на лямках.

— Вон, в кожаных сумах — зелье пороховое да свинец, а в рогожных — снеди кой-какой. Скажи, в чем у вас нужа самая великая?

— В воде! — с горьким смехом ответил царевич.

— Эвон как, — крякнул Шуйца и глянул за спину, где в тумане ещё застенчиво пряталась Сунгари. — Ну, понятно…

Хлопнув себя по лбу, он снова сунулся в ворота.

— Бутырки, матьвашу! Отмена! Все в зад! Хватайтя любые баклаги да воду черпайте — и сюда бегом!

В это время в ворота не вбежали, а втащились ещё двое воинов. Низенький гиляк и совершенно разбойного вида казак тащили на своих плечах еле волочащего ноги старика. Да не простого старика, а драконовского атамана Ивашку. Сенька Шуйца ахнул и первым кинулся к Злому Деду.

— Иван Иваныч! Нешто тебя нехристи поранили?

— Да если б! — Ивашка поднял седую голову, смачно и с подворотом выругался. — Ноги, ети их! Подвели, тварины! Вообще, иттить не хотят! С лавки встал — и прям в воду полетел кулём…

Он поднял полный скорби взгляд на царевича:

— Вот, Пётр Алексеич, шёл тебе подмогой, а вишь, какой из меня помощничек… Не ходить мне уже в разгоны… Может, прикажешь выдать скамеечку малую? Так я на стене у заборола сяду — и свинцом монголов-то пощекочу! Вдаль-то я ещё неплохо вижу.

Пётр совершенно растерялся. То ли поддержать старика, то ли и впрямь тут же слать за скамеечкой.

— Не тушуйся, севастократор! — рассмеялся успокоившийся Шуйца. — Это наш Дед опять в юродство впал. Бывает с ним такое. Иван Иваныч, да ты ж меня по сей день на сабельках на жопу сажаешь!

— Так то ты просто бездарь косорукий! — рявкнул Ивашка, обидевшийся на «юродство». — Тебя и пень трухлявый одолеет, бестолочь!

— Узнаём Злого Деда! — ухмыльнулся Сенька и хлопнул старого атамана по плечу.