— Нас что, одних оставили? Хоть бы, весть передали…

Но весть как раз и передали: вскоре под южными воротами показался чернорусский драгун. Совсем мальчишечка, не из стрелков, а коновод, который должен держать поводья драгунских лошадок своего отряда.

— Отворяйте! — кричал он высоким голосом. — Я от Большака!

Впустили сразу же. Драгунчик слегка заробел от обилия бояр вокруг, но, слегка дав петуха, передал послание.

— Демид Ляксаныч рёк: радуйтесь! Мир с Ордой! Он самолично сказал Бурни-хану: мы, черноруссы, будем драться. Твои монголы — сильны. И, наверное, вы победите. Но после той победы у тебя, Бурни, не останется ни чести, ни войска. А Русь Черная твоей тоже не станет. Уходи отсюда — и хотя бы войско сохранишь.

Паренёк сильно вошёл в образ и, кажется, собрался пересказывать каждое слово переговоров.

— А Бурни что? — у царевича совершенно не было на это времени.

— Согласился! — с сияющими глазами ответил драгунчик. — Согласился собрать всё войско и вернуться в родные степи! Опосля уже снова говорить о мире…

— А вы-то! — поперёк царевича ворвался в беседу Ивашка. — Вы какого ляда ушли? Вас уж и со стен не видать!

— Бурни-хан сказал, что время доверия миновало. Он не станет собирать Орду и вести её в горы под прицелом чернорусских пушек. В походе его воины уязвимы. И Большак согласился отвести войско к северу. Даже аманатами обменялись. К нам в полон пошел хорчинский нойон. Такой здоровый дядька, весь в серебре да злате…

— А от нас кто?

— Номхан пошёл, — гордо ответил паренёк. — Кто ещё с нойоном по знатности сравнится?

Ивашка в ответ ничего не сказал. Мял бороду, что-то шептал себе под нос. А потом, стеная и охая, снова полез на стену.

Орда и впрямь собиралась! Во все стороны прыснули чахарские воины… нет, уже пастухи — и принялись сгонять в одну большую кучу пасущиеся табуны и отары. Стан тоже явно сворачивался: монголы разбирали юрты, раскладывали жерди — в общем, готовились в дорогу.

Московиты смотрели на это дотемна, и всё говорило о том, наутро степняки уйдут.

Но под утро монголы ринулись на приступ Кремля.

Они вложили в этот удар всю свою силу, всё своё коварство. Вечер и часть ночи часть войска в разобранном лагере мастерила лестницы. Другая часть старательно отсыпалась, чтобы под утро быть в полной силе. На приступ они шли тайно, спешившись, а немногим лошадям, коих использовали, обмотали копыта тряпьём. Ночная сторожа их проворонила (да и как не проворонить, когда пришла долгожданная весть о мире!), дозорные увидели ворогов уже под самыми стенами, некоторые всё-таки успели забить тревогу… покуда не прошили их меткие чахарские стрелы.

Полусонные бутырцы выскакивали из своих хибар и землянок, спешно натягивали броньку, снаряжали пищали — а враг уже добрался до стен и начал ставить лесенки. Вся ратная сила богдыхана единым порывом ринулась на северную стену, чтобы если не удалью, то огромной толпой сломить упёртых московитов.

Бурни не сдался. Он не имел возможности отступить ни с чем; такое поражение могло стоить ему и власти в родной Степи. Усыпив бдительность черноруссов, он решил воспользоваться последней возможностью разбить врагов по частям. Если до подхода войска Большака крепость будет уже в его руках, можно попробовать ударить и по нему! Либо снова вести переговоры, но уже с иным раскладом сил.

В короткий срок монголы смогли захватить участок стены. Немногие защитники были сброшены, лишь дюжина бутырцев укрепилась в башенке. Однако, к тому времени немалый отрядец стрелков скопился на подворье. Они снизу почти в упор расстреляли первых степняков и кинулись отбивать стену.

Только вот по лестнице лезли всё новые и новые враги. Они уцепились за захваченный кусок стены, дрались копьями, саблями, зубами! Умирали один за другим, но не отступали. Ведь к Кремлю уже спешно скакало на лошадях остальное многотысячное войско. Хан сказал твёрдо: поражение недопустимо. И монголы повиновались.

Рубка шла страшная. Московиты отчаянно били во все била, шумели, чем только могли, надеясь, что войско Большака услышит и придёт на помощь… Царевич Пётр с оскаленным лицом рвался в бой, но преображенцы его не слушались и силком держали в отдалении от сечи. А вот прочие… Мартемьян Нарышкин бок о бок со Злым Дедом (у которого ноги будто и не болели никогда) прорывались к башенке, в коей засели бутырцы. С другой стороны, Перепёла с пушкарями ухитрились спустить одну пушку с раската и пальнуть из нее дробом прям вдоль стены, что заняли нехристи.

Врагов разметало в клочья! На миг даже бутырцы в ужасе замерли, но прозвучал строгий приказ Гордона:

— В атаку! — и они застучали окованными каблуками сапог по лестницам.

Наконец, стена была отбита, только под нею снаружи уже кружились тысячи конных монголов. Начало светать, чахарцы сызнова принялись метко бить по зазевавшимся московитам. Враги висли на лестницах, не давая их сбросить или втянуть на стену. Огромной массой снова лезли наверх, и у защитников уже не имелось ни сил, ни пороха, чтобы остановить всю Орду.

А на севере было по-прежнему тихо…

Зато бой явно услышала лодейная рать! Шуйца уже подводил дощаники к левому берегу Сунгари. Черноруссы кидались в воду и сразу неслись к Кремлю. Монголов на южной стороне совсем немного, их легко сбили несколькими залпами, прорвались к южным воротам — и подмогу быстро впустили внутрь. Немного было ратников — не более четырёх сотен, но это был свежий отряд с большим запасом огненного зелья. Гордон сразу принял их в оборот и принялся ставить задачи.

Черноруссы сильно подмогли обороняющимся, но остановить отчаянно рвущихся в победе монголов было просто невозможно. Они накатывали на Кремль морским приливом, против которого не возвести плотину. То один, то другой участок стены переходил в их руки, и московитам с черноруссами приходилось отбивать их огромной кровью: чужой и, к великому сожалению, своей. Пищали и пушки почти не использовались, в дело шли сабельки да копья. И монголы тут не сильно уступали защитникам. Обе стороны готовы были помирать ради победы… И помирали.

Во всей этой смертельной кутерьме кому-то еще удавалось бросить полный надежды взгляд на север. Но вот в иные стороны смотреть времени уже совсем не было.

А стоило.

По желтоватым водам Сунгари, раздув паруса и изгибая вёсла, шли корабли. Непохожие на казацкие дощаники: круче бортами, с тяжёлыма задами нарощенной кормы. Да и плыли они не с низовий, а с юга. На носу самого первого корабля стоял Олёша. Больше двух месяцев не было его в Преображенске. Теперь, возвращаясь, он уже давно приметил клубы дыма и отсветы огня над городом. Со временем и шум боя стало слышно — тот и радовал, и пугал Хун Бяо. Получается, защитники ещё живы и сражаются… Но много ли у них осталось сил? Это потом ему всё распишут в красках, пока же он томился в неведении.

Не выдержав, советчик кинулся на корму.

— Сиятельный Лантань! Надо поспешить! Там бой в самом разгаре.

Дутун Синего знамени с каймой, весь закованный в крашенные наборные доспехи, медленно повернул голову (будто, сам был сделан из металла).

— Посланник, ты говоришь это постоянно. Каждый день я слышу от тебя одно: надо поспешить. Ты не дал мне собрать полноценное войско, ты заставил нас оторваться от сухопутных частей. Люди гребут изо всех сил — а тебе всё мало!

Не сложились у них отношения. Лантань сын Убая был стар, но чрезвычайно крепок для своих лет. И столь же неколебим. Только приказ из Высшего совета войны при полном согласии императора вынуждал его хоть как-то прислушиваться к пожеланиям посланника севастократора.

«Это ничего, — улыбнулся Олёша. — Зато я выполнил приказ Петра».

Царевич отправил своего советчика прочь из Преображенска в тот же день, что и свою семью. Пока все имевшиеся в наличие судёнышки везли московитских баб на север, одна небольшая лодочка почти незаметно юркнула на юг. В сторону империи Цин.

«Я этому хану прямо сказал, — шептал последние наставления Пётр Алексеич. — И я слова зазря в воздух не бросаю. Поезжай к маньчжурам и добейся с ними союза против монголов. Скажи, что теперя вместе сковырнём Юань. И тогда никто боле не станет оспаривать власть ихнего императора*».