И вот он развалился на деревянной лавке: красный, распаренный, чистый и отдохнувший! После стольких дней пути, после духоты лесов и мерзлых ночей в горах — жизнь, наконец, снова стала в радость. Баня в посёлке была большая, странная, но, узнав, что прибыл сам севастократор, местные быстро отвели его в махонькую, но уютную баньку — видать, для местной старшИ́ны.
Рядом, с явным удовольствием отлепляя берёзовые листья с боков, сидел Большак. Всё ж таки дорога и его притомила. Пётр отхлебнул сбитня из жбанчика и с улыбкой спросил:
— Выходит, ты всё лукавил мне на той горке, Демид? Вижу, устроили вы сюда подвоз.
— Какой там! — вздохнул взмокший Большак. — Столько намучались, а толку пшик. Три года — а почитай только начали. Тут людишек поселилось чуть больше сотни. И тех понемногу привозили. А потребны многие сотни. Только им надобно всё завезти — они ж на пустое место приезжают. И вот возишь и то, и это… А доставлять надобно по Амуру, яко я тебе на горке рёк. Опосля перегружать всё на кочи — и уже ими везти сюда, в Хадю. И чтоб балаганы построить, и одеть в зиму, и житьё-бытьё обустроить. А еще кормёжка! Кажен третий из этих людишек только и занимается, что промыслами — лишь бы было чего поесть. Но всё одно потребно зерно завозить… Да много всякого… А когда решились-таки верфь ставить, да большой флейт собрать там, где ему и надобно стоять — тут совсем измучались! Лес, веревки, парусину чуть ли не год возили! Ну как год; с ноября по апрель кочам ходу нет, да и по горным тропкам не наносишься. Так что времени год утёк, а свозили всё месяца четыре. Вишь, как тяжко, коли море замерзает… От только на исходе весны Янко Стрёссов начал ладить велик корабль. Я и сам его не видал таким, каков он ныне.
— Так пойдём смотреть! — Пётр решительно отложил жбанчик и потянулся за портками.
…Вблизи «распотрошённый кит» выглядел просто до невероятия огромным. Царевич много слышал о размерах немецких кораблей, но мёртвая цифирь — это одно, а вот увидеть размеры своими глазами — совсем другое. Мастера, видимо, заканчивали каркас, который надобно будет обшивать доской. Пётр лично протопал вдоль флейта от носа до кормы — вышло чуть не с полсотни его немалых шагов.
— Обещают зверюгу знатную отгрохать, — подливал масла в огонь Большак. — Бают, что сей флейт 20 000 пудов на себе вытянет! Но и потребно на него всего уйма! Доску по всему Темноводью заготавливали, да сюда свозили. Да и не кажная доска подойдет! Одну лишь паклю два коча доставляли. Но ныне, вроде, уже всё привезли — только строй!
Царевич обратил внимание, что строился не только флейт, но и какие-то стенки вокруг него.
— Навес будет, — пояснил Демид. — До зимы достроят, чтобы непогода судно не портила. Потом опять разберём. Там уже мачты ладить придётся — тут никакая крыша не укроет. Представляешь, Пётр Алексеич, цельных три мачты! И огромные, составные. Парусов одних — штук десять. А веревок, канатов уйма просто! Я у Стрёссова чертёж видел — ни черта не понял. Сильно мудрёно. Иной раз мнится: зря мы на такое позарились. Не осилим. Но отец говорил, что потребны свои суда. Покуда из Европы до наших мест не добрались. Ежели мы первые энто море покорим — то нам невероятные богатства откроются!
«Море покорим» — как же это маняще звучало!
Люди вокруг давно уже работать перестали, заробели малость от таких великих гостей. И тут, от ближайшей хибары прямо к нему вдруг понесся какой-то человек! Старый, с торчащими во всю сторону серыми клочьями волос.
— Государь! Государь! — надрывно кричал он, вынув трубку изо рта и размахивая ею над головой. — Государь!
Преображенцы насторожились, но старик не добежал трёх шагов, плюхнулся на землю и завыл:
— Спаси, госудааарь! — потом вдруг моментально стих и внимательно посмотрел на Петра сквозь слипшиеся пряди. — Ты ведь брат царя Фёдора Алексеевича?
— Так и есть.
— Ваше Высочество!!! — тут же снова заголосил старик. — Умоляю, спасите меня от этих варваров! Имя моё Ян Янсен Стрёйс, я корабельный мастер из голландских земель. Еще вашему батюшке сработал славный пинас «Орёл»… Ещё в 75 году в Москве тутошний князец нанял меня, чтобы построить на Восточном море корабли. Без лишних подозрений я отправился в эти земли, чтобы честно отработать деньги. Мыслил, что выполню заказ и благополучно вернуть на родину… Но меня держат здесь уже чуть ли не двадцать лет! Держат, как в плену, заставляя строить и строить эти их жалкие судёнышки! Я уже их штук десять построил, наверное! Государь! Велите им уже отпустить меня! Я мечтаю хоть перед смертью увидеть родные места!
Пётр недоумённо посмотрел на досадливо сморщившегося Большака. Тот вынужденно молчал, но, поймав взгляд царевича, еле приметно качнул головой. «Нет». А что нет?
— Почтенный мастер Ян, — подбирая слова, заговорил севастократор. — Мне покуда неведомы все условия твоего найма, но я непременно всё проверю.
Стрёйс тут же почуял, что от него хотят отмахнуться, и завыл с пущей силой. Даже зачем-то стал пальцами копать землю.
— Но, конечно, мне думается, что ты заслужил возвращение домой… По окончании работ на этом корабле! — Пётр указал рукой на «рёбра кита». — Это явно не жалкое судёнышко. И я щедро вознагражу тебя, коли судно исправно покажет себя на воде… Вот тогда, с тугим кошельком на поясе, мы с радостью проводим тебя в родную Голландию.
Стрёйс, обливаясь слезами, на коленях пополз к царевичу и принялся ловить его руку, чтобы облобызать. Пётр увернулся. Больно уж запущенно смотрелся корабельный мастер. Едва они отошли от повеселевшего голландца, Демид принялся жарко шептать:
— Нельзя его отпускать, государь!
— Почему? И что это вообще за человек?
— Да, как он и сказал: Янко Стрёсов, голландский корабельщик. Отец нанял его в Москве и отправил сюда корабли строить. Да не выходило долго… Условий не имелось. Одни кочи и ладили. Но отец через Ваську Мотуса нам строго-настрого приказал: Янка этого взад не отпускать. Сей мастер приехал к нам не работать, а морские пути выведывать. Голландцы ныне почти на всех морях хозяева. Узнают, как морем добраться до наших золотых песков — и враз всю торговлишку подомнут под себя. Нельзя его отпускать…
— Понятно. А я уже пообещал… Скажи, а без него такие суда мастерить вообще никак?
— Да не. За последние лет десять много и у нас умельцев выросло. Артели братьёв Деребеных уже сами легко кочи делают. Флейт этот… Ну, тут общее понимание токма у Стрёсова имается. Но вот первый корабль сладят — тогда и без него можно.
— Тогда хорошо. Постройка флейта — дело небыстрое. До Москвы топать — еще дольше. А уж на Москве его можно будет держать сколько угодно. Не утекут его секреты к немцам!
…За остатний день (и весь следующий) Пётр облазил всё приморское селение, которое и впрямь было небольшим. Особенно пристально следил он за корабельными работами. Те тоже закипели — Стрёйс поверил в скорое освобождение и гонял рабочих без роздыху. Может, корабль и строился так медленно, что у голландца интересу не было?
На третий день море стихло, и Большак позвал царевича прокатиться на коче. Морячки, среди которых было много гиляков и куру, ловко распустили парус и вывели судно на большую воду.
У Петра сердце зашлось. Какой простор! Какая силища!
Но оказалось, что это ещё мелочи. Вскоре кораблик набрал скорость и вышел из горловины залива.
Море.
Огромное и бескрайнее. Даже тихое, оно легко и небрежно качало коч, напоминая, что стоит ему лишь осерчать — и судёнышко сметёт одним движением. Но моряки вокруг не боялись. Они оседлали море и заставили эту силищу им служить!
— Потрясающе…
— Там на восходе — велик остров Крапто, — махал Демид рукой. — Но до него сто вёрст, не меньше, так что берега отсюда не видать. Огромный остров. Тянется на многие сотни вёрст вдоль нашего берега. Где далече, а где и совсем близко. А за ним еще острова. И еще. Нет пределов у этого моря. Нам бы только корабли побольше и покрепче!
Борясь с постоянным желанием покрепче ухватиться за что-нибудь, Пётр по-чёрному завидовал некоторым морякам, что шли по палубе, ни за что не держась, ажно приплясывали. С хитрецой поглядывали на царевича и покрикивали с напускной грозностью: «Ой, держисся, севастократор! Щас коч галсу менять учнёт — тако болтанёт!».
