«Это что ж выходит? — мучился вопросами севастократор, пока очередной чосонец с умилением описывал новые достоинства Сэджона Великого. — Мало просто быть царём? Надо ещё что-то делать, чтобы не забыл тебя народ после смерти?».
«Так, а надо ли?» — проснулся где-то в глуби незнакомый голос.
Хороший вопрос. Но Пётр уже знал ответ. Надо. Вернее: охота. Там, в Москве, глядя на выезды брата Фёдора, ему хотелось быть царём. Просто быть. А ныне хочется, чтобы и три века спустя о нём говорили. Не по приказу. А вот так — как чосонец напротив.
Этот почти мальчишка был писарем при наместнике. И Пётр к нему обратился намеренно. Он видел, что чосонцы используют в письме никанские знаки. Их он и допреж видел в изобилии, ещё на Черной реке. Советчик Олексий пояснял ему, что те странные загогулины — не буквицы. Каждая из них обозначает целое слово, а то и много их! Целое сложное понятие, кое коротко не описать. И значков тех — иероглифов — у никанцев целые тыщи!
Однако, Пётр пригляделся к работающему дьячку-писарю и заприметил у того на листе бумаги совсем иные закорючки. Любопытно стало: царевич подсел к пареньку об руку с собственным чосонцем-толмачом, чтобы тот разъяснил ему про свои письмена. Почему-то поначалу чиновник сильно испугался. Но дорогие угощения растопили его страх, и дьячок разговорился.
— О! Когда-то давно Великий Сэджон, — писарь сразу начал с царька. — Заметил, что ханча неудобна для записи речи. Ведь чосонцы и никанцы говорят весьма по-разному. И государь решил, что Чосону нужны свои письмена. Он собрал учёных академии Чипхёджон и поставил перед ними большую задачу: придумать письменность специально под чосонский язык. Так появился хангыль.
Мальчишка рассказывал о чём-то невероятном. Петру и в голову не приходило, что азбуку можно… придумать. Она существует так же, как и речь. Это что-то… несозидаемое! Ну, богоданное, что ли. Но дивный царь Сэджон повелел мудрецам создать письмена под язык, словно, сладить телегу под размер коня.
По словам дьячка, мудрецы сначала тщательно изучили речь чосонцев и решили, что придумать обозначения к звукам проще, нежели ко всему бесчисленному количеству слов. Они разбили речь на звуки. И непросто разбили, а поделили на семейства по тому, как те произносятся. Оказывается, звуки бывают детские и материнские. А ещё они бывают корневыми, языковыми, губными… Пётр даже не успел запомнить всего.
Удивительно то, что и значки для звуков придумывали, исходя из их сродства! Ежели звук горловой, то в значке есть кружочек, ежели губной — две полоски линии губ. Буквицы (чосонцы называют их «чамо») уже по внешнему виду показывали, как они звучат.
Все эти значки собираются в многобуквия. Их зарисовывают одну подле другой или одну над другой. Там тоже всегда есть правила соединения, которые придуманы неслучайно, а имеют тесную связь с речью.
Всё было так разумно продумано, что это даже немного пугало Петра.
— Хангыль очень удобен и понятен. Даже для простых людей, — негромко пояснил дьячок. — Недаром его ещё называют онмун — народное письмо. Это первое письмо, которому я смог научиться еще в детстве…
Пётр кивал согласно, но, на самом деле, поражало не это. Удивительно, как волей своей царь Сэджон взял целую страну и перевёл её на совершенно иное письмо! Не просто с кириллицы на латиницу, кои по сути своей весьма схожи. А на совершенно иную азбуку с совершенно иными законами написания!
«Это ведь надо было тысячи и тысячи людей… и не последних людей в стране! Взять и заставить их переучиться. Все скаски и отписки, все учёты вести на этих новых письменах. И чтобы другие понимали, что написано и могли вершить дела государственные на той основе… Уму непостижимо, как далеко может простираться власть царская!».
Менять жизнь трудно. На его, Петровых, глазах брат Фёдор избавлял страну от местничества, насаждал Устав о служебном старшинстве. И тяжко, безмерно тяжко, шло это дело!
Правда, оказалось, что тяжко дело шло и в Чосоне. Но по иному. Хангыль быстро разошёлся по стране. Раньше писать умели немногие, а теперь этим искусством овладевали даже простолюдины. И, когда через полвека на нового царя стали писать хангылем всяческую хулу, тот запретил народное письмо.
«Как глупо, — ухмыльнулся Пётр. — Будто, без этих буквиц народ станет его любить больше… Зато понятно, от чего дьячок так испугался моему интересу».
И все-таки древний царёк Сэджон запал ему в душу. Даже, когда удалось вытащить посла Мартемьяна с бесконечных пиров и выйти в море, Пётр не переставал размышлять о нём.
…Дороги к империи Цин, кстати, никто на «Ивашке» не знал. Так что в Кодже пришлось нанять морского проводника с невыговариваемым имечком Чхве. Тот поначалу сильно робел на огромном флейте, но, освоившись, встал подле шкипера Быстрого и повёл «Ивашку» прямо в Жёлтое море, а затем в залив Бохай.
Они плыли в город Тяньцзиньвэй. Решили об том ещё загодя, в Хаде. Это Олексий подсказал, который никанские земли знал хорошо.
«Большой город. И близко от Северной столицы» — пояснял лекарь. Правда, ныне столица императора Канси ещё севернее, в родном для маньчжуров Мукдене. А Северная столица стоит у самой военной границы… Но Тяньцзиньвэй всё равно, чуть ли не единственный большой город у моря.
Ну, как у моря…
— Тяньцзиньвэй! — уверенно прокричал проводник Чхве, тыча грязным пальцем в приближающийся берег.
Чуть правее Пётр тоже приметил грозную линию крепостных стен, что защищала вход в довольно широкое устье реки. Вокруг прибрежная волна пестрила десятками, если не сотнями лодочек, лодок, судёнышков с ребристыми парусами, но ни оборудованного причала, ни сколько-нибудь приличных кораблей видно не было.
— Чой-то не впечатляет ваш Тяньцзиньвэй, — молвил он стоявшему поодаль Олексию.
— Так то и не он, — хитро прищурился лекарь-советчик. — Стена на берегу — это крепость Дагу. Она защищает устье реки Хайхэ, внутренние земли страны и сам Тяньцзиньвэй от угрозы с моря.
— Корабли должны защищать от сих угроз, а не крепости! — решительно рубанул рукой Акаситаку. Бородатый шкипер молился на морские корабли и был истовым апостолом идей покойного Ивашки (да простит Господь за такие сравнения!).
— Но кораблей-то и не видно, — развёл руками севастократор. — Что, Олексий, они тож чалятся выше по реке, как и твой городок? Или где в ином месте пристань?
— У Тяньцзиньвэя вы можете увидеть корабли, — признался Олексий. — И немалые. Ты не поверишь, государь, но они исключительно речные. Этот город знаменит не только тем, что прикрывает с морской стороны Северную столицу. Он ещё находится на северном конце Великого канала.
— Какого такого канала?
— О! Это истинное чудо! — заблестели глаза лекаря и тут же приутухли. — Истинное и странное… как теперича мне видится. Представьте себе, что по всей Никанской земле с западных гор на восток к Жёлтому морю текут реки. Великие Хуанхэ и Янцзы, десятки рек поменьше. И поперёк всех них прокопан канал. Вдали от моря, но, следуя линии берега. На полторы тысячи вёрст его прокопали! Сложнейшее сооружение, многие дамбы, хитроумные соединения с реками… Вот этот канал и соединяет Срединное Царство поперёк.
— Эти людишки настолько не любят море, что прокопали целую реку, лишь бы не выходить в Великую Синь⁈ — шкипер Быстрый не мог поверить в услышанное.
— Да, Акаситаку. И, пожив в Хаде, я тоже изумляюсь этому. А ведь были времена, когда Срединное Царство правило морями. Во времена Великой Мин, — Олексий невольно понизил голос, называя старую династию. — Был построен величайший флот за всю историю. Его командующий Чжэн Хэ водил гигантские корабли-драгоценности к далёким южным Островам Пряностей, к родине светлого Будды и даже до земель чёрных людей.
От последнего Пётр невольно охнул: он примерно понимал, сколь далеко обитают чернокожие арапы.
— Но увы, — вздохнул лекарь. — Последующие императоры той же династии воспретили строить корабли и водить их в море. Величайший флот просто сгнил на Янцзы. Больше эта страна не смотрела на море. И, когда пришла Великая Цин, это сохранилось в неизменности.
