— Тебе нужно в лазарет, — тихо, не привлекая внимание командира, проговорил рыжик, не отрывая взгляда от расписания.
— Лучше подумай о том, что нам делать дальше, — отмахнулась я, с трудом поворачивая голову в сторону Лысого и его прихвостней. — Они это просто так не оставят.
Реальная проблема ведь не в сломанных рёбрах, а в том, что тень мести уже накрыла нас, и от неё не спрятаться.
— Я справлюсь с ними, — самоуверенно заявил Рыжик. Я бы расхохоталась ему в лицо, если бы каждый смешок не отзывался в боку болью.
— Серьёзно? — прошипела я, сжимая зубы. — Хорошо, одного ты взял врасплох. Но что ты будешь делать против трёх? Они не станут нападать на тебя по очереди. Они просто забьют тебя, как щенка.
Он отвел взгляд, и в этом мгновенном движении я увидела всё — тот же всепоглощающий страх, что грыз и меня. Но за ним упрямо тлела искра какого-то мальчишеского героизма. И неожиданно на меня накатила волна вины — тяжёлой, удушающей. Рыжик чем-то напоминал мне брата — этот же слишком упрямый взгляд, готовый скорее сломаться, чем согнуться.
— Придумаю что-нибудь, — пробормотал он, уже не глядя на меня.
— Нет, — мой голос прозвучал строже. Я взяла его за руку — не для утешения, а как знак договоренности. — Мы теперь в одной лодке. Я не позволю тебе одному разбираться с этим.
Келен слабо кивнул, и его плечи расслабились.
Десятое отделение неспешно отправилось на занятия. Несмотря на боль, гнев и усталость, внутри меня шевельнулся крошечный огонёк любопытства: чему же нас собираются учить? Не тратя времени на раздумья, я последовала за своим отделением. Возможно, физически я и слабее многих в этом аду, но знания — это тоже оружие. Теория могла стать моим щитом и мечом, раскрыть секреты чудовищ, превративших нашу жизнь в кошмар.
Мы шли по узкой каменной дорожке, извивающейся между мрачных казарм. Впереди, словно призрак в молочной пелене, вырисовывалось главное учебное здание. Трёхэтажное, сложенное из серого, безликого бетона, оно нагоняло тоску своими квадратными маленькими окнами. Здание казалось не творением человеческих рук, а порождением самой этой ядовитой мглы.
Внутри нас встретило обширное, холодное фойе с голыми стенами. За одним из столов сидела женщина в строгой, серой форме. Огромные, толстые стёкла очков невероятно увеличивали её глаза, делая их похожими на два медяка. Она молча указала длинным пальцем на лестницу.
— Десятое отделение занимается с Первым и Четвёртым. Второй этаж, аудитория семь,— её голос прозвучал тихо и безжизненно, будто она сама превратилась в часть этих бетонных стен.
Как оказалось, у каждого отделения свой путь, своя учебная программа. Мы оказались не просто стадом, а пронумерованными деталями в огромном и бездушном механизме, который методично перемалывал одних, чтобы шестерёнки других продолжали вращаться.
Тесная аудитория была забита до отказа — казалось, ещё немного, и стены начнут трещать под напором людских тел. Два других отделения уже успели занять все лучшие места, оставив нам лишь задние ряды. И, конечно же, первым отделением оказались те самые самоуверенные парни, с которыми нам уже «посчастливилось» встретиться в столовой и плестись в хвосте во время изнурительной пробежки на плацу.
Они сидели с идеально прямыми спинами, их плечи казались неестественно широкими, а взгляды — тяжёлыми и оценивающими. Они смотрели на нас не просто свысока. Их взгляды были напрочь лишены даже презрения — в них читалось холодное, безразличное отторжение, словно мы не люди, а случайный мусор, занесённый в их чистые, отлаженные ряды.
Мы расселись за грубыми деревянными партами, как послушные школьники на первом уроке. Я положила ладони на холодную поверхность парты, стараясь не горбиться и не показывать насколько мне больно. Келен устроился рядом, его поза была такой же скованной как и моя.
Я машинально поправила растрепавшийся хвост на затылке и с раздражением закатала рукава, которые с противным шуршанием тут же сползли вниз, скрывая кисти рук. С этой формой нужно что-то решать — раздобыть ножницы и обрезать этот мешковатый хлам, пока я в нём не запуталась и не свернула себе шею на очередной пробежке. В этих бесформенных одеждах я чувствовала себя не просто уродливо, а нелепо, как ребенок, наряженный в одежду не по размеру.
Рыжик рядом нервно водил пальцами по краю парты, сжимаясь под тяжестью чужого внимания.
Мой взгляд упёрся в того, кто сидел во главе Первого отделения. На его груди красовалась вышитая цифра один. Так вот он, первый из новобранцев. Он не общался с соседями, его лицо просто каменная маска полного безразличия. Он и правда считал себя лучше всего этого. Выше, сильнее, умнее. И на его надменном, отстранённом лице это читалось без слов.
И в этот момент он поднял взгляд неожиданно встречаясь с моим. Чёрт. Я мысленно выругала себя за неосторожность. Его тёмные, почти бездонные глаза на мгновение расширились от лёгкого, безмолвного удивления. Да, увидеть девушку в этом месте было сюрпризом.
— Эй, а эта девчонка-то что здесь забыла? — сиплый голос одного из первого отделения прозвучал как вызов, разорвав тишину.
Я инстинктивно сцепила пальцы под партой, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Ещё одной драки, ещё одного унижения мне сейчас пережить не под силу.
Но прежде чем я нашла что ответить, раздался спокойный, низкий голос Единички.
— А что, боишься, что в рейтинге обойдет? —он произнёс это с лёгкой насмешкой и снова бросил на меня короткий, оценивающий взгляд.
— Ещё чего! — фыркнул задира. — Да она тут и пары дней не протянет.
В чём-то этот наглец был прав. Я и сама не уверена, что смогу пережить грядущую ночь. Возможно, меня во сне прирежет лысый или кто-то из его приятелей. Когда я отправлялась сюда, я готовилась встретить смерть от клыков чудовища, а не от руки того, кто должен стать товарищем по оружию. Горькая ирония судьбы сдавила горло.
Перед глазами встало лицо матери — её взгляд, полный безмолвного отчаяния, когда она провожала меня. Она уже тогда простилась со мной навсегда, зная, что с этой войны не возвращаются. Я резко тряхнула головой, отгоняя пронзительный образ. Нет. Нельзя поддаваться жалости к себе. Нельзя сдаваться. Я должна бороться. Если есть хоть крошечный, призрачный шанс вернуться домой живой, я обязана им воспользоваться. Может, главнокомандующий одумается и переведёт меня в медики... буду перевязывать раны.
— А мордашка-то у неё симпатичная, не смотря на синяк, — раздался очередной похабный комментарий из рядов Первого отделения. — Здесь, за неимением ничего лучшего, и такая сойдёт.
Тошнотворная волна отвращения подкатила к горлу.
«Молчи, — приказала я себе. — Не отвечай».
Моя внешность, эти черты, унаследованные от матери, всегда ощущались как проклятие, притягивая взгляды подобных существ. Серые глаза мамы, когда-то сверкавшие, словно начищенная сталь, теперь казались безжизненными — такими же, как мои сейчас. Тонкое лицо и изящные черты... После того случая в таверне, когда мужчина позволил себе вольности, залез мне под юбку и прижал к стене, мне захотелось изуродовать собственное лицо.
Но прежде чем я успела перевести дух, раздался спокойный, но не терпящий возражений голос Единички.
— Заткнись, Сэн.
Наступившую тишину разорвало не звонком, а тяжелыми, мерными шагами в дверном проеме. В аудиторию вошел мужчина, чей вид заставил содрогнуться даже самых наглых. Строгая серая форма, сидела на нем как влитая, но все внимание отнимало его лицо. Через все лицо, от виска до самого подбородка, тянулся жуткий, багрово-сливовый шрам — глубокий и неровный, будто плохо сросшаяся рана от когтей какого-то неведомого зверя. Левый глаз, на который пришелся шрам, оказался почти белым, затянутым жутким бельмом. Его короткие волосы были седыми, как пепел, и добавляли ему лет десять, но не старости, а некой вечной, окаменевшей усталости. Однако то, как он шел — с прямой, негнущейся спиной, с неоспоримой властью в каждом движении, — исходила такая концентрация силы и воли, что воздух в комнате стал осязаемым.
