Рыжик окликнул меня, его голос был полон тревоги, а Тэйн что-то сказал мне вслед, но слова тонули в гуле густого тумана. Мне было все равно. Я шла, скрипя зубами от бессилия, но с упрямой решимостью в сердце. Мой взгляд скользил по влажной земле, по обломкам странных механизмов, выискивая клочок материи.

И тут я заметила это. Неподалёку, на ржавой металлической балке, сиротливо висел старый брезентовый чехол. Грубая, тяжёлая ткань словно хранила память о былом предназначении. Кто-то безжалостно сорвал его и выбросил, как ненужный хлам. Для одних — просто мусор, для других — последний символ уважения.

Я наклонилась и подняла грубый, тяжелый брезент. Он был холодным и неживым, точно все, что нас здесь окружало. Но в этот момент он был единственной каплей человечности в мире, который давно о ней забыл.

Я потянула за собой тяжелый, промокший брезентовый чехол. Он плюхнулся в грязь, оставляя за собой след. Мое движение сквозь строй новобранцев было похоже на медленное рассечение стены. Они, с тупыми и уставшими лицами, стояли, уставившись на центр плаца, где уже сходилась новая пара. Их равнодушные взгляды, скользнули по мне, задержались на брезенте. Увидев мое лицо, они молча расступались, не понимая моего поступка, но не желая связываться. Им было плевать. Плевать на него, плевать на меня. Они ждали своей очереди.

Я подошла к нему. Он лежал в грязи, худой и сломанный. Его лицо было месивом из гематом и запекшейся крови. Черные волосы слиплись в грязные пряди. Он был мне незнаком. Никакой скорби во мне не было — лишь холодное, твердое понимание, что так умирать не должен никто. Даже здесь. Особенно здесь.

Я присела на корточки, не глядя на его глаза. Грязь хлюпала под моими берцами.

— Да примет тебя в объятия святая богиня.

Я провела рукой по его волосам, смахнув комок грязи. Жест был не нежностью, а последним актом уважения, печатью, закрывающей его историю.

Поднявшись, я одним резким движением накрыла его тело грубым брезентом. Серый холм скрыл его от чужих взглядов.

Я сделала шаг в назад, от того места. И в этот миг я ощутила — давящую, почти осязаемую тишину, наступившую вместо гулкого гула спарринга.

Я обернулась.

На меня смотрели все. Десятки пар глаз новобранцев, застывших в ступоре. Их непонимающие взгляды, снова впивались в меня, будто я совершила нечто дикое, нарушила незримый, но главный закон этого места — закон безразличия. Но это было ничто по сравнению с тем, что я ощутила выше.

С наблюдательной вышки, из-за туманной дымки, на меня смотрел он. Главнокомандующий. Его фигура была лишь тенью, но его взгляд, тяжелый и пугающий, как ледяная игла, прошел сквозь расстояние и впился в меня. И в нем не было ни вопроса, ни удивления. Лишь одно — чистое, неразбавленное презрение. Презрение к слабости, к сантиментам, к этому жалкому жесту.

Возможно, это и было доказательством моей слабости. Я не испытывала ни гордости, ни праведного гнева. Я просто сделала то, что должна. Не героическое, не важное — просто человеческое. И в этом аду именно это и было самым страшным проступком.

Мой взгляд скользнул ниже. Командир. Он стоял, прислонившись к столбу, и его белые, как первый иней, волосы казались призрачным свечением в серости плаца. Татуировки на шее, темные и замысловатые, подчеркивали мертвенную бледность кожи и резкие, высокие скулы. На его лице не было осуждения. Лишь короткий, едва заметный кивок.

И потому, стиснув зубы до хруста, я подняла голову выше. Я не отпускала глаз, пока не развернулась и не направилась обратно, к тому месту, где на старой, почерневшей от дождей деревянной лавочке сидели парни.

Я опустилась на грубые доски между Тэйном и Келеном, чувствуя, как дрожь в теле наконец сменяется тяжелой усталостью.

— Поздравляю, теперь ты мишень, — бросил Тэйн, его низкий голос прозвучал совсем рядом. Он откинул со лба прядь черных волос, и в его карих глазах, читалась тревога.

— И что изменилось? — фыркнула я, сжимая ладони в кулаки. — Меня накажут за то, что я проявила уважение к мертвому? Это что преступление?

Тэйн лишь покачал головой, и его лицо застыло в суровой маске. В этот момент он выглядел старше своих лет.

Эту тягостную паузу разрезал безжизненный голос с вышки называя номер Рыжика.

Сидящий справа от меня Келен вздрогнул, словно от удара током. Его веснушчатое лицо побледнело, а глаза, широко распахнутые, забегали в панике. Я инстинктивно протянула руку и сжала его плечо, чувствуя, как его тело напряглось под моей ладонью.

— Я в тебя верю, — тихо произнесла я, прежде чем он, словно лунатик, побрел в центр плаца, к зловещему кругу, выложенному из белых, отполированных до костяного блеска камней.

Келен неуверенно переминался с ноги на ногу, его худощавая фигура казалась еще более хрупкой на фоне громадины напротив. Девяносто пятый был полной его противоположностью — лысый, с бычьей шеей и квадратной, покрытой шрамами челюстью. Он стоял неподвижно, как скала, и довольная ухмылка не сходила с его лица. Он уже чувствовал легкую победу, видя в Рыжике лишь испуганную дичь.

— Переживаешь? — прошептал Тэйн так близко, что его дыхание обожгло мое ухо. Я ладонью резко отодвинула его подальше, не в силах оторвать взгляд от арены.

— Конечно, — выдохнула я. — Но я верю в его победу. Мне кажется, у него есть навыки борьбы. Это ему поможет. — Мои собственные слова прозвучали слабо и неубедительно, потерявшись в гулком гуле плаца.

— Да, — с мрачной иронией протянул Тэйн. — Особенно если девяносто пятый вообще даст к себе приблизиться, чтобы утянуть в борьбу. Взгляни на размах его плеч. Он разможжит его еще на подходах.

Я сидела как на иголках. Тэйн не унимался, с наслаждением подливая масла в огонь моего страха, смакуя каждую деталь: толщину рук противника, его тяжелую, брутальную стойку, взгляд хищника, уже вкушающего победу.

И тут резкий, пронзительный свисток разрезал воздух, оповещая о начале боя. Адреналин, горький и знакомый, ударил в виски. Я бессознательно впилась ногтями в ладони, до боли, чувствуя, как подушечки пальцев вдавливаются в затвердевшую кожу. Мысленно я цеплялась за призрачную надежду. Не за победу — она была невозможна. Лишь за одно, простое и самое главное: чтобы он остался цел. Чтобы встал. Чтобы дышал. Чтобы его рыжие вихры снова мелькнули в толпе. Все остальное не имело значения.

Девяносто пятый ринулся вперед, как разъяренный бык. Его кулак, размером с булыжник, просвистел в воздухе, не оставляя времени на раздумья. Моё сердце замерло, ледяной глыбой вдавившись в грудь. Рыжик не увернулся. Глухой, влажный щелчок кости о кость прозвучал оглушительно громко. Удар пришелся в челюсть. Лицо Келена исказила гримаса чистой агонии, и его всего зашатало, будто ветром сдуло. Только не так, рыжик. Держись...

— Давай! Врежь ему! — крикнула я что есть мочи, и мой голос сорвался в истошный вопль.

И Келен, будто сквозь пелену боли, вдруг нырнул под следующую дубину-руку, оказавшись за его спиной. Движение было отчаянным.

— А он быстрый, но защита никакая, — с холодным любопытством комментировал Тэйн, словно наблюдал за спаррингом зверей в клетке.

Нога Келена ударила в подколенную ямку здоровяка. Тот с рыком обернулся, его кулак снова пронесся в сантиметрах от головы Рыжика. И снова нырок. Снова удар в то же самое, уже багровеющее колено. Глухой стон, на этот раз исходящий от великана. И тут Рыжик пропустил удар в бок. Тот самый, сокрушительный. Воздух с шипением вырвался из его легких, и моё собственное дыхание сбилось, словно это мне вогнали ребро под кожу.

Но он поднялся. И снова — удар в колено. Точный, методичный, в уже разбитое место.

— А он хорош, — с внезапной уважительной усмешкой произнес Тэйн.

— О чем ты?! — выдохнула я, сжимая руку так, что мои пальцы побелели. — Он бьет его только в колено! Разве он сможет так победить? Он его просто злит!