Я схватила её за руку, пытаясь удержать, успокоить.

—Мам, просто налей мне воды, — мой собственный голос прозвучал неестественно.

Она кивнула, словно ужаленная, и поспешила на кухню, оставив меня наедине с ним. Я подошла к дивану и застыла. Его лицо... Глаза, в которых лопнули капилляры, образовав кровавую паутину. Впалые щеки, обтягивающие скулы так, что казалось, вот-вот порвется кожа. Он был тенью, жалким подобием того жизнерадостного мальчишки, который всё ещё жил в моей памяти.

Его зрачки, мутные и безжизненные, дернулись, заметив меня.

—Привет, — прошептала я, и комок в горле помешал говорить. Я опустилась на край дивана, стараясь не тревожить его хрупкое тело.

В ответ он лишь издал нечленораздельный, хриплый звук. Отчаяние сдавило мне грудь. Я осторожно, будто прикасаясь к хрусталю, откинула край одеяла и нашла его руку. Она была холодной и легкой, как пёрышко, кости четко проступали под тонкой кожей.

— Я здесь, — снова заговорила я, сжимая его пальцы, пытаясь передать хоть каплю своего тепла. — Я приехала повидаться с тобой. Я так по тебе скучала.

— Энни... — его голос был тихим, но он сжал мои пальцы в ответ. Я не сдержалась — слезы хлынули по щекам, и я попыталась растянуть губы в улыбке, горькой и кривой.

— Ты узнал меня... — выдохнула я сквозь рыдания.

Позади появилась мама и молча протянула стакан воды. Я осушила его залпом, как будто вода могла смыть ком, застрявший в горле.

— Энни, не уезжай. Пожалуйста... — мама опустилась на стул напротив, её руки бессильно лежали на коленях. — Я не могу... Просто останься здесь.

В её глазах читалось такое отчаяние, что мне стало тошно. В этот раз ей было хуже, чем после смерти отца. Ни один родитель не должен хоронить своих детей.

— Если бы я могла... — прошептала я, чувствуя, как слёзы снова подступают.

— Эн... — снова донёсся слабый голос Кира.

Мама прикрыла рот ладонью, и по её лицу пробежала судорога.

— Он уже несколько дней ничего не говорил... Мне казалось, память окончательно покинула его.

— Мам, я не смогу остаться. Мне просто не позволят, — слова давили на грудь, каждое давалось с трудом. Я поднялась и подошла к старому комоду: его древесина давно иссохла, и на ней появились глубокие трещины. Отодвинув потайную дощечку под ним, я достала небольшой холщовый мешочек. Внутри звякнули монеты.

Мама смотрела на меня непонимающе. Я подошла и положила мешочек ей на колени.

— Здесь достаточно, чтобы перебраться в безопасное место и начать всё заново, — сказала я тихо, глядя прямо в её глаза, надеясь, что она поймёт. — Не жди меня.

Она замотала головой, истерично, почти безумно.

— Нет! Нет! Я никуда без тебя не поеду! И Кирен... мой маленький Кирен... — её голос сорвался в рыдания. — Как я могу не ждать тебя? Как?

Она тихо завыла, и этот звук отразился болью и во мне.

— Посмотри на него, — прошептала я, сжимая кулаки. — Ты сама знаешь, что будет дальше. — Я не могла произнести слово «смерть». — Я не вернусь, мам. Я бы хотела соврать и сказать, что смогу. Но... нет.

— Тогда и я следом лягу! — её голос сорвался на визгливый шёпот, полный исступлённой решимости. Она мотала головой. — Зачем мне жить без вас? Зачем?

Внезапный скрип двери заставил нас вздрогнуть и резко обернуться. В проёме, заполнив его собой, стоял командир. Ему пришлось слегка наклонить голову, чтобы не задеть косяк. Его высокая, тёмная фигура казалась инородным телом в этом убогом, пропитанном отчаянием пространстве.

— Извините, что отвлекаю, — произнёс он тихо, почти мягко. Он сделал шаг вперёд и уже внутри спросил. — Можно?

— Ты ещё кто такой? А ну, убирайся отсюда! — мама вскочила, как дикая кошка, готовая защищать своё жилище.

— Мам, это командир моего отделения, Айзек Вейленд, — поспешно представила я его, и сама удивилась, как легко это имя слетело с моих губ. Его брови едва заметно взметнулись вверх от моих слов.

— Да хоть сам император! — закричала мама, и, схватив со стола какую-то старую тряпку, швырнула её в него. — Совести у вас нет! Забрали мою девочку, ироды!

Командир и бровью не повёл. Мне пришлось схватить её за руки, чтобы успокоить.

— Эн, можно тебя на пару слов? — снова обратился ко мне командир.

— Я сейчас, — кивнула я матери и, выпустив её руки, шагнула на улицу, следуя за его удаляющейся спиной. Холодный воздух обжёг лёгкие после спёртой атмосферы дома, полной горя и безысходности.

— Что вы хотели? — я скрестила руки на груди, пытаясь отгородиться от него и от этого мира. Каждая секунда вдали от брата и матери казалась предательством.

— Твоему брату остались считанные дни, — произнес он, и его голос был будничным, как будто он сообщал о погоде. — Его жизненная сила иссякает. Я её чувствую.

— Я и так это знаю, — бросила я грубо, чувствуя, как слёзы снова подступают к глазам. — Поэтому я здесь. А вы только мешаете. Если это всё, я вернусь в дом.

Я развернулась, чтобы уйти, но его рука легла на мой локоть, мягко останавливая.

— Нет, не всё, — его пальцы были твёрдыми и холодными. — Я могу попытаться ему помочь. Но не просто так.

Во мне что-то ёкнуло — грязная, предательская надежда.

— Если он будет жить... я согласна на что угодно.

— Я не уверен, как это подействует на него, — предупредил он. — Но в любом случае, он точно останется жив. Это ведь главное?

— Что требуется от меня? — выдохнула я, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

— Я попрошу тебя об одном одолжении. Но позже. — Ответ был уклончивым. — Сейчас можешь побыть с ним. Я верну тебя в Академию, а затем вернусь в Хеллгрим и сам заберу его. Тебе нужно только предупредить мать.

Я не понимала этого человека. Грубый, холодный, но раз за разом протягивающий руку помощи. И если цена за жизнь Кира — какое-то «одолжение», я готова была заплатить её. Без колебаний.

Я сделала неуверенный шаг вперёд и, поднявшись на цыпочки, прижалась лбом к его груди, ощущая странное тянущее чувство в груди.

— Спасибо, — прошептала я. — Я очень вам благодарна.

— Я ещё ничего не сделал, — сдержанно произнёс он.

Я подняла голову. Наши взгляды встретились, и в его серо-зелёных глазах был отблеск чего-то иного — чего-то глубокого и невысказанного.

— Не знаю, зачем всё это вам нужно, — тихо начала я, — но, кажется, я была слишком груба с вами. Вы... действительно хороший человек.

Слова сорвались с губ сами, абсолютно искренние. Его кадык резко дёрнулся, а тяжёлая, тёплая ладонь легла мне на плечо, слегка сжимая его.

— Ещё кое-что, — он наклонился чуть ближе, и его голос приобрёл несвойственную ему мягкость. — Когда я уеду, забрав твоего брата, меня не будет несколько дней, может чуть больше. Держись рядом с Келеном. Хочу вернуться и застать тебя живой и невредимой. Справишься?

И тогда он улыбнулся. Не привычной кривой усмешкой, а по-настоящему — мягко, почти нежно. Моё сердце замерло, а потом забилось вновь, наполняясь странным, тёплым светом.

— Справлюсь, — ответила я, и мои губы сами растянулись в ответную улыбку, широкую и светлую, какой не было, кажется, целую вечность.

Неожиданно он коснулся меня. Его пальцы, шероховатые и прохладные, нежно провели по моей щеке, сметая следы высохших слёз. Дыхание застряло в горле.

— Тебе очень идёт улыбка, — прошептал он, и скользнул от моих глаз к губам, задерживаясь на них на долю секунды дольше, чем следовало.

Эти простые слова произвели во мне странный, сокрушительный эффект. Низ живота пронзила сладкая, щекотящая дрожь, по спине пробежали мурашки.

— Мне пора, — словно вернувшись к прежней суровости, кратко бросил он. — Пока они там друг друга не переубивали.

Я лишь кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Его рука исчезла с моей кожи, оставив после себя призрачное, обжигающее тепло. И мне до боли захотелось вернуть её обратно, снова почувствовать это пугающее и пьянящее прикосновение.