Я слабо кивнула, слова доносились будто сквозь вату, не находя отклика в опустошённом сознании. Стыд был гуще и понятнее любых объяснений.

— Эн, — он назвал меня по имени, и это прозвучало непривычно и резко, заставляя встрепенуться. — Посмотри на меня. Ты не должна об этом распространяться. Пусть это останется здесь, в этой комнате. А теперь можешь поблагодарить меня за лечение. Только без рук, — в его голосе прозвучала попытка шутки, но до меня она не долетела. Мне было не до смеха. Да, боль ушла, но то, что я натворила под действием его силы, было в тысячу раз хуже любой физической травмы.

— Я, пожалуй, пойду, — пробормотала я, проходя мимо него, не поднимая глаз. Сейчас во мне не было ни капли благодарности — лишь густая, удушающая растерянность. Как мне теперь смотреть на него? Как забыть жар его кожи?

— Эн, ты сохранишь это в тайне? — его вопрос настиг меня у самого выхода.

Я резко обернулась.

— А вы думаете, о таком мне захочется болтать?— голос дрогнул, выдав всю клокочущую внутри нервную смесь. Он стоял таким спокойным, таким отстранённым. Словно и не было между нами этой безумной, жадной близости. Словно не его губы заставляли меня терять рассудок. О, чёрт...

— Я думаю, ты умная девочка, — серьёзно ответил он, и в его взгляде читалось нечто большее, чем просто приказ. Предупреждение.

Я не нашла слов для ответа. Просто шагнула за дверь, и ночь приняла меня в свои объятия — густые, бархатные и безмолвные. Воздух был холодным и влажным, он обжигал разгорячённую кожу, принося долгожданное облегчение и трезвость. Звёзды, скрытые ядовитым туманом, не светили, и лишь тусклые огни прожекторов выхватывали из тьмы унылые очертания казарм.

Сколько времени я пробыла в отключке? — пронеслось в голове. Час? Два? Время в той комнате текло иначе, его измерением были судорожные вздохи и бешеный стук сердца.

Мысль о нём, о Рыжике, кольнула острее, чем любое воспоминание. Он наверняка уже волнуется. Ищет меня везде. Эта простая, почти детская забота в мире, где каждый сам за себя, казалась сейчас единственным якорем в бушующем море стыда и смятения.

Я плелась к казарме, и каждый шаг давался с трудом. Словно из меня не просто вынули душу, а выскребли всё дочиста, оставив лишь пустую оболочку. Сначала был стыд, потом оторопь, а теперь внутри начинал шевелиться гнев. Глухой, бессильный, но ядовитый.

Десятая казарма была уже близко, её тёмное очертание угадывалось в тумане. Но мысль зайти туда, лечь на свою койку и притвориться, что ничего не произошло, была невыносима. Мне отчаянно хотелось смыть с себя всё — и липкую грязь плаца, и память о его руках, и этот странный, чужой жар, что всё ещё плясал под кожей.

Я свернула к длинному, низкому зданию общей душевой. На улице не было ни души, только гудел старый генератор. Отбой давно наступил.

Дверь отворилась с громким скрипом. Внутри пахло дешёвым мылом. Длинное помещение было освещено одной-единственной тусклой лампочкой, под которой клубился пар. По стенам шли ряды открытых кабинок без дверей, разделённые тонкими перегородками. С потолка свисали ржавые душевые лейки, с которых медленно капала вода, и каждый звук капли казался оглушительным. Плитка пола была скользкой от мыльной плёнки. Всё здесь дышало бездушием и полным отсутствием уединения.

Я, словно тень, скользнула вглубь душевой, застыв на мгновение прислушиваясь к тишине. Поднявшись на цыпочки, я заглянула в запотевшие окна — никого. Лишь туман за стеклом да собственное отражение-призрак. Быстрыми движениями скинула с себя форму, и грубая ткань безжизненно сползла на холодный металл лавки. Ни крючков, ни намёка на полотенце.

Сделав шаг ближе к ржавой душевой лейке, я повернула рычаг. Вода хлынула с шипением, и я подставила ладонь. Чуть тёплая. Всего лишь чуть. Но и эта капля скудного тепла в леденящем мире показалась удачей, крошечной уступкой со стороны этой жестокой реальности.

Мои рёбра больше не ныли — плоть была исцелена. Но память о том, как это случилось, поднимала в горле горький ком. Мне хотелось выжечь это изнутри, вырвать с корнем. Мой первый поцелуй... он был не моим. Его подарили мне, как побочный эффект, как марионетке, чьи ниточки держала чужая сила.

Он хорош, ничего не скажешь. Мог бы и предупредить. Но разве это изменило бы что-то? Теперь я могла стоять на ногах, могла драться наравне с другими. «Думай только об этом», — сурово приказала я себе. Не о его губах, которые на удивление оказались такими мягкими...

Я шагнула под струи, и вода окатила меня, смывая пыль и пот. На верхней полке, скользкой от влаги, нащупала кусок мыла — жёсткий, без запаха, самый обычный. Дома у нас не всегда водилось и такое. Я никогда не была привередлива.

Быстро, почти яростно, я терла кожу, смывая с себя всё. Вода быстро стыла, становясь ледяной, но я постояла под ней ещё несколько мгновений, позволив холоду проникнуть до костей, выморозить изнутри тот чужой, навязанный жар.

Выбравшись, я с трудом натянула на мокрое тело, покрытое гусиной кожей, форму. Ткань неприятно прилипла. Но я чувствовала себя чище. Как физически, так и морально.

С длинных волос струйками стекала вода за воротник, ледяными дорожками по спине. Я встряхнула головой, и тёмные пряди хлестнули по плечам. Затем, не оглядываясь на это место, потянулась к выключателю. Щелчок — и тьма поглотила душевую, оставив меня одну в чуть более светлых сумерках коридора.

Прежде чем толкнуть дверь и шагнуть в ночь, я замерла. Уши ловили каждый шорох, каждый скрип — не хотелось снова быть застигнутой врасплох. Хорошо, что я пошла без Рыжика. Он бы засыпал меня вопросами, на которые у меня не было ответов. А я была пуста, как беззвёздное небо, и каждое воспоминание о том, что произошло, вызывало тошнотворную дрожь.

И снова эти вопросы, навязчивые, как мошки: Почему я должна хранить тайну о его силе? Видимо о ней действительно никто не знает. Его личный, скрытый козырь. Но тогда зачем рисковать, используя её на мне? Какой в этом расчёт? Зачем он вылечил меня? Чем больше я копала, тем глубже увязала в трясине непонимания. Голова была такой тяжёлой, мысли — тягучими, будто пропитанными той самой дурманящей энергией.

Тихо, как тень, я проскользнула в казарму. Было слишком темно. На мгновение мелькнула слабая надежда — все спят. Но едва я сделала шаг к своей кровати, из темноты вынырнула рука и крепкой хваткой впилась в мою штанину.

— Где ты была? С ним, да? — голос Келена был сдавленным шепотом, полным недовольства. Он поднялся с постели, его лицо бледным пятном выделялось в полумраке. — А говорила, не пойдёшь. Могла хоть предупредить! Я себе тут места не находил, даже до командира ходил, но тот меня отправил куда подальше.

Он ходил к нему. Искал меня. Странное, щемящее чувство появилось в груди.

— Да заткнись ты! — прорычал кто-то из темноты.

— Тише, — выдохнула я, пытаясь высвободить штанину из его пальцев. — Давай завтра поговорим. Я устала, и другие спят.

Мне не хотелось, чтобы другие слышали наш разговор, но Келену было плевать.

— Нет! Ты скажешь сейчас. Я здесь чуть с ума не сошёл от нервов! Ты просто исчезла. На занятия к майору не пришла, а там столько всего интересного рассказывали...

— Хорошо, пойдём за мной, — прошептала я в темноту, и он, словно послушный щенок, поплёлся следом. Я опустилась на край своей койки, с силой стягивая грубые берцы. Рыжик устроился напротив, так близко, что его колени почти касались моих. Узкая струйка света от прожектора за окном падала на его лицо, выхватывая из мрака тревожные глаза и плотно сжатые губы.

— Почему ты мокрая? — выдохнул он, и в его голосе слышалось неподдельное смятение.

Я фыркнула, отводя взгляд.

— Поплавать ходила. К ручью.

— Серьёзно? — он чуть не подпрыгнул на месте, и его шёпот снова сорвался на громкий, испуганный возглас. — С ума сошла выходить за пределы академии?!

Из темноты донёсся раздражённый ропот и чьё-то злое ворчание. Я закатила глаза.