И Совита по мере сил расширяла свою власть на другие миры. Повсюду порождала вампиров и других тварей ночи, повсюду распространяла суккубов и инкубов. И она была в этом успешна, она бы давным-давно стала одним из лидирующих демолордов, если бы ей не ставили все время подножки.

Верхушка Паргорона подобна ведру крабов. Каждый хочет возвыситься над остальными, и поэтому слишком преуспевающим ставят палки в колеса. Лучше всех это ощущает на своей шкуре Фурундарок, да еще, конечно, Мазекресс, но и Совита постоянно чувствовала, что ее зажимают, опасаются давать слишком много власти.

Она привыкла к такому отношению — и прекрасно помнила тот свой давний конфликт с Мазекресс, так что и в фархерримах увидела попытку ее свалить. Заподозрила, что Мазекресс создала замену самоталер. Улучшенную их версию, пусть и менее человечную за счет крыльев и хвостов.

В отличие от самоталер, фархерримы не умеют менять облик. Но они способны этому научиться, если позволить им слишком долго просуществовать. Охваченная подозрениями, Совита в конце концов приблизила к себе Гиздора — и первые годы он чувствовал, как пристально его анализируют.

Совита его… всесторонне изучила. И, слава Древнейшему, не нашла в нем ничего от инкуба. Он не тянул энергию живых существ — да и не видел в том нужды, имея полноценный аркан для захвата душ. Он не испускал манящие феромоны, не морочил чужие умы и не владел приворотными чарами. Он не подстраивался под чужие фантазии, всегда оставаясь таким, каков он есть.

Он просто был элитным, первоклассным самцом.

И постепенно чисто научный интерес Совиты перерос в нечто куда более захватывающее. Из просто случайного увлечения, экзотической секс-игрушки Гиздор превратился в ее фактического супруга. Оттеснил от своей госпожи гохеррима Ракарномала (тот не был счастлив), а в конце концов стал отцом двух ее дочерей, двух маленьких хальтов. Пять лет назад Совита родила Малезию, а три года спустя — Ноктуру.

Ракарномал однажды может стать проблемой. Именно он последние полвека был фаворитом Совиты и привык к своему статусу. Это давало ему все, что можно пожелать. По законам Паргорона он был равен вексиллариям, хотя настоящие вексилларии такое сравнение посчитали бы смехотворным.

Но неважно, что бы они посчитали — Ракарномал утратил вполне реальные привилегии, свободный доступ к счету демолорда, а также внимание супруги… она почти перестала с ним спать, а Ракарномал, кажется, в самом деле привязан к старушке Совите.

Нет, она бессмертная и вечно юная, как и все демоны, но Гиздор чувствовал, что ей сотни веков. Ощущал тысячелетия… пресыщенности.

Впрочем, Гиздор смог внести в ее жизнь свежую струю, хоть это было и непросто.

Но дело того стоило. Теперь Гиздор шагал по золоченой галерее, а встреченные самоталер сгибались в поклонах. Обычных наложников Совиты они не ставят и в эфирку, считают живыми куклами скучающей госпожи, но Гиздор… Гиздор сумел завоевать их почтение. Его приказы бросались исполнять почти так же рьяно, как самой Совиты.

— Привет, Гиздор, — раздался голос, в котором звучал металл.

— Привет, Ракарномал, — произнес Гиздор самым вальяжным своим тоном.

Гохеррим стоял у гобелена со сценой охоты. Одна его рука лежала на эфесе шпаги, другая поглаживала изящную бородку. Великолепные усы топорщились, взор был гневен.

Ракарномал ненавидит Гиздора, но не может избавиться обычным для гохеррима способом. Вернее, может, но расстроит этим Совиту.

Очень расстроит.

Он еще мог такое провернуть в самом начале, отыграв пылкого ревнивца и проткнув соперника, пока тот не успел занять место в сердце госпожи. Но теперь Совита слишком к Гиздору привязалась, а вот к Ракарномалу остыла.

И Ракарномал это знает.

— Как поживаешь, Гиздор? — обманчиво спокойно спросил гохеррим.

— Просто прекрасно, Ракарномал, — ответил фархеррим. — Как еще мы можем поживать подле нашей госпожи?

Где-то в тенях томно захихикали самоталер. То ли подслушивают, то ли заняты собственной игрой. Ракарномал покосился на них, но ничего не сказал.

Вот настолько он стал не уверен в себе. Уже мнит, что слуги над ним смеются, волнуется о мнении низших демонов.

Не то чтобы у него не было причин. Гиздор давно пустил среди самоталер пару слухов о Ракарномале. Теперь те то и дело шепчутся и подхихикивают, когда его видят, выводя беднягу из равновесия.

— Живем мы по-разному, сообразно нашей природе, — уклончиво произнес гохеррим. — Есть время для неги во дворце, а есть — для военного похода. Кажется, я слишком долго… нежился во дворце.

Гиздор ничего не ответил — только понимающе улыбнулся. Похоже, он сделал верные выводы.

Гиздор ожидал более долгой борьбы, но все к лучшему.

Ах, какая жалость. Какая жалость. Трагедия уходящего из прайда старого льва, которого подвинул молодой претендент.

Не такой он, конечно, и старый. Вообще не старый. Довольно молодой для демона. Сколько ему?.. Лет триста? Отличный возраст, чтобы вернуться в легион. Заняться тем, к чему предназначила гохерримов природа.

Самоталер и там найдутся в изобилии.

Когда Ракарномал скрылся за поворотом, сзади раздался негромкий голос:

— Не дразни его, Гиздор.

— А!.. — аж дернулся тот. — Дзимвел!.. Ты вроде не Ильтира!.. Не подкрадывайся так!

— Повезло тебе, что так подкрался я, а не твой предыдущий собеседник, — сказал Пресвитер, почти неразличимый на фоне серой занавеси. — Думаешь, он собрался в легион? Поход будет против тебя.

— М-да, — оперся о мраморную статую Совиты Гиздор. — Это было бы слишком хорошо, чтобы быть правдой. Но к встрече я готов, не стоит волнений.

Он покрутил в пальцах цветок калистегии. Та оплела статую подобно ничего не скрывающему платью.

— Если он тебе мешает, он может исчезнуть, — негромко сказал Дзимвел.

— Лучше бы этого избегать, — посерьезнел Гиздор. — Совита не глупа. Мне пока простят не все.

Он принял задумчивый вид. Тщательно рассчитанную позу — которая, впрочем, пропала зря, поскольку свидетелем был только Дзимвел. Он не обладал настолько утонченной или впечатлительной натурой, чтобы увидеть в Гиздоре небожителя или даже божество, низошедшее в грязь паргоронской Чаши.

Гиздор не входил в число апостолов, но тоже владел Ме. В отличие от других, он взрастил его сам, с нуля. Бережно и тщательно взлелеял в себе Ме Темного Очарования. Оно пока не могло называться великим, но с каждым годом к тому приближалось, подкармливаемое новыми победами и умениями.

— Совиту опять навестила подруга Загака? — осведомился Дзимвел.

— Да. Она принесла что-то важное?

— У нас новенький, — рассеянно ответил Дзимвел. — Но это не секрет. Скоро ты о нем услышишь. А у тебя как дела… брат? Мы давно не виделись. Дома интересуются, как ты поживаешь. Все ли у тебя хорошо.

— Все прекрасно, — сказал Гиздор. — Немного скучаю по вам всем, ребята. Но моя возлюбленная легко развеивает все печали. А наши дети только радуют меня.

— Я очень рад за тебя, — сказал Дзимвел. — Со своей стороны могу сказать, что у меня дела тоже продвигаются неплохо. Я добился некоторых успехов в Бебарии и надеюсь в скором времени поспособствовать Паргорону в получении новой… если не колонии, то хотя бы житницы.

— Это очень добрая новость, которую я непременно хотел бы принести госпоже лично, — выделил последнее слово Гиздор.

Прячущиеся в тенях самоталер притихли еще сильнее. Когда Гиздор говорил таким тоном, по их телам пробегал трепет, в животах предательски теплело, а в головах воцарялась сумятица.

Всякие мысли о неподчинении вылетали напрочь.

— Надо полагать, ты скоро туда вернешься? — спросил Гиздор. — В Бебарию.

— Я там прямо сейчас, — пожал плечами Дзимвел.

— Ах да. Давно с тобой не общался. Забываю иногда об особенностях твоего бытия.

…Дзимвел кувыркался в поднебесье. С севера шел циклон, а когда в Бебарии старшая весна, эти циклоны приносят дикой силы ветра. Птицы в такую погоду высоко не поднимаются, а прячутся в кронах деревьев или под брюхом многоромов — огромных созданий, похожих на летающих черепах. Дзимвел все еще не понял, как те летают, потому что крыльев у многоромов нет, а весят они порядочно, и если падают — оставляют здоровенную воронку.