— А разве нет?

— Наверное… — неуверенно сказала Хисаданних. — Почему ты… бросила меня, а других детей нет? Даже полудемоны… с тобой… А я… как ты…

— Ты… я не рожала тебя, понимаешь, — промедлив, ответила Лахджа. — Ты родилась из фрагмента моей плоти. Случайно. Я хотела отделить от себя клон, как Дзимвел, но у меня не получалось. И я случайно создала… демоникала, который сумел развиться и обрести сознание.

— Как это вышло?

Лахджа вспомнила комок волос в сливе, который убежал и охотился потом на мышей. Пожалуй, не стоит рассказывать все в точности.

— Ты родилась из моих волос, — сказала она. — Ты… не мое дитя, но ты была частью меня. Я… я не уверена, как мне тебя воспринимать.

— Мне тоже странно, что я просто отделившийся клок волос, — тихо сказала Хисаданних.

— Ну сейчас уже нет. И для Паргорона это скорее норма, нет причин комплексовать. Все мы развиваемся из одной клетки, которая еще меньше волос. К тому же потом я поделилась с тобой другими частями тела, потому что волос недостаточно, чтобы стать демоном. В них слишком мало духа. Ты, возможно, не помнишь, но я отдала тебе зуб, глаз и руку.

— Это еще более странно.

— Это было нужно, чтобы ты стала полноценным демоном.

Хисаданних посмотрела на свои многочисленные ладони, на покрывающие все тело глаза. Потрогала острые зубы. Она выпрямилась, опираясь на четыре самые нижние руки, и стало видно, насколько ей сложно передвигаться вот так, вертикально.

— Вот как, — произнесла она. — Поэтому мне так хочется есть… вас.

Лахджа помрачнела. Вот как. Хисаданних алчет плоти ее родни. В общем-то, это было основной причиной того, что она отправила Хисаданних в Паргорон. По мере того, как та взрослела, было все страшнее оставлять ее рядом с детьми, а держать в клетке не хотелось.

Правда, в итоге она все равно росла рядом с чьими-то детьми, но у Дерессы, похоже, все было под контролем. И, вероятно, Хисаданних меньше тянуло на плоть тех, кто не связан с Лахджой генетически.

Хотя она, кажется, все равно алчет плоти фархерримов. Стоит сказать об этом тому же Ветциону… но когда Хисаданних не будет рядом. Она может еще вырасти — и стать опасной.

Убить ее лучше бы самой Лахдже… но тяжело отнять жизнь той, кто считает тебя матерью. Стоит такое тяжелое решение оставить не себе, а кому-то другому.

Кому-то, кто не почувствует его тяжести. Все-таки Хисаданних ей не чужая — пусть и не дочь, а что-то вроде клона.

Видимо, в глазах Лахджи что-то отразилось. Хисаданних сверкнула бесчисленными глазами и попятилась, уронив на землю немного едкой слюны.

— Я… я не стану, — пробормотала она. — Я хорошая. Пастырь хвалит меня.

— Ты умница, — похвалила и Лахджа. — Я горжусь твоими… успехами.

Хисаданних что-то невразумительно заворчала. Лахджа разобрала только «мама» и «хорошая» и отвела взгляд. Общаться с этим странным гомункулом было ужасно неловко, но она не могла просто сказать «ладно, пока», так что неуклюже пробормотала:

— Ну так что, как ты тут поживаешь? Завела каких-нибудь друзей?

— У меня все хорошо, наверное, — моргнула половиной глаз Хисаданних. — Я много охочусь. Пастырь добрый. Я дружу с Шепотом и Тенью.

— А кто такие Шепот и Тень?

Хисаданних издала странное фырчанье, и прямо из воздуха появилась кошачья морда, покрытая пластинами. Лахджа вздрогнула, поняв, что костяной кот все это время был совсем рядом, а она его даже не замечала. Вот что с ней делает жизнь в мире смертных — даже зверодемона не может разглядеть.

— Это Шепот, — сказала Хисаданних. — А Тень не тут.

— Привет, Шепот, — помахала Лахджа.

Кажется, это не тот кот, которого она гладила вчера. Форма морды немного другая. Лахджа, в которой после вчерашнего осталась какая-то неудовлетворенность, снова удлинила руку.

— Кис-кис-кис, — сказала она, медленно касаясь зверодемона.

Тот подался вперед, подставляя ухо. Раздалось утробное мурчание.

— Хороший котик… — приговаривала Лахджа. — Хороший… Ай. Ну зачем ты так?

Кошак с вызовом воздел янтарны очи на возомнившую о себе гостью. Его клыки обагрились кровью, и Лахджа задумчиво посмотрела на свою руку.

Палец откусил.

— Перкеле, — цокнула языком она. — Вот ты засранец.

Палец тут же вырос, конечно. Выскочил новый, точно такой же… но на траву плеснула кровь.

Хисаданних задрожала. Ее лицо исказилось в гримасе, а бесчисленные глаза запылали безумной жаждой. Прежде чем Лахджа что-то поняла, аргус метнулся вперед и принялся исступленно лизать траву.

Лахджа отступила на пару шагов и мрачно уставилась на чавкающее создание. Через несколько секунд Хисаданних подняла голову и издала вопль, полный ужаса и ярости. Какое-то мгновение она будто еще колебалась, не броситься ли на саму Лахджу, но потом резко развернулась и умчалась в джунгли.

Лахджа встретилась взглядом с костяным котом. Тот смотрел так, словно тоже опешил.

— Как же она должна тебе завидовать, — произнесла Лахджа, вытирая руку платком. — Тебе достался целый палец.

Через пару минут из леса появился Ветцион в сопровождении другого костяного кота и паргоронского пса. Апостол холодно воззрился на Лахджу, гладящую костяного кота с уже окровавленной мордой. Кот то ли решил, что плата достаточна, то ли смирился с судьбой.

— Они не любят фамильярностей, — сказал Ветцион.

— Теперь любят, — заверила Лахджа. — Пока я тут. К слову… надо поговорить.

Ветцион выжидающе уставился на нее. Ни ответа, ничего. Костяные коты и паргоронский пес тоже смотрели и ждали — прямо как хозяин.

Чем-то он в этот момент напомнил ей мужа.

— Хисаданних жаждет нашей плоти, — просто сказала Лахджа. — Возможно, с вами она держит себя в руках, но со мной она сегодня немного вышла из роли. Ты ее хозяин — решай сам.

— Я ей не хозяин, — разомкнул наконец уста Ветцион. — Она сама по себе.

— Тогда я могу убить ее сама, — миролюбиво сказала Лахджа.

Ветциону это не понравилось. Он нахмурился, а паргоронский пес глухо зарычал. Во мгле среди ветвей и трав загорелись бесчисленные глаза. Одно дерево покачнулось, и оттуда донеслось упреждающее шипение.

— Поняла тебя, — вскинула руки Лахджа. — Но ты должен знать — если она на меня нападет, я буду в своем праве. Мне не хочется жить в мире, где есть кто-то, кто одержим идеей меня сожрать.

— Ты отдала ее нам, — сказал Ветцион. — Теперь она — не твоя забота.

— Не спорю. Смотри не пожалей. Промой ей мозги, что ли, я не знаю.

— Я разберусь с этим, — ледяным голосом сказал Ветцион. — Убийство — последняя мера, если ты сможешь понять мои слова… Изувер.

Лахджа вскинула брови. С одной стороны, теперь она почему-то плохая. С другой… а этот парень точно демон? Она бы не удивилась, услышав такое от какого-нибудь эльфа.

Наверное, он очень любит животных. Прямо очень. И Хисаданних он знает уже несколько лет… черт, он знает ее лучше, чем родная мать, если так можно сказать про Лахджу. Поди думает, что она из прихоти создала кровожадного монстра, а потом равнодушно подбросила своей родне… и в каком-то смысле это так и есть.

Мать твою. Я что, действительно такой кусок дерьма? Майно?.. Майно?..

Не отвечает. Что-то не так.

— Не подскажешь, где живет Сомнамбула? — спросила Ветциона Лахджа.

Майно Дегатти гнался за рыжим фархерримом. Тот порхал, как бабочка, издавал всякие дурацкие звуки и делал насмешливые жесты. При этом он еще и отхлебывал кофе из чашечки, громко хлюпал и закатывал глаза.

Каким-то образом он всегда оказывался чуть-чуть впереди. Всего на несколько шагов, Дегатти мчался кометой, летел так, как никогда еще в жизни, но храков Такил всегда оставался в недосягаемости.

Это было невыносимо. Волшебник скрипел зубами от ярости, ладонь сжимала рукоять меча, но… а где меч-то? Почему вместо него батон колбасы?..

Дегатти тупо уставился на то, что достал из-за пояса… а Такил вдруг оказался совсем рядом. Он взмахнул когтями — и батон рассыпался на две дюжины ломтиков, которые аккуратно упали на две дюжины кусков хлеба. Такил поймал это все огромным блюдом и улегся рядом прямо на воздухе, хватая один из бутербродов и запивая его кофе.