— Конечно, ты должен помнить. В 40–м прошлого столетия на этой станции работали лучшие физики. Правда, приходилось по ночам впахивать, когда рабочий люд спит и ни сном, ни духом…

— Это вы про что? — включился академик.

— Ну, вы-то, Лев Спиридонович, наверняка знаете, какие эксперименты проводились в московском метро. Ваш отец, фотографию которого вы разместили в своем кабинете на самом видном месте, был среди первых, кто открыл деление ядер урана.

— И что вы хотите этим сказать? — насторожился Каширин. — Вообще — то даже школьники знают, что самопроизвольное деление урана на две части было открыто Петржаком и Флеровым. Но это никак не умаляет заслуги моего отца.

— Конечно, кто ж будет спорить с фактами. И всё-таки в команде профессора Курчатова были не только эти два молодых ученых, сделавших гениальный прорыв в ядерной физике, — хитро прищурился Драмиург. — Конечно, ваш папа тогда ещё на вторых ролях бегал, был кем — то типа «мальчика, подающего надежды». Но попасть в лабораторию ядерных реакций было так интересно и главное — перспективно! Так перспективно, что он даже не пожалел своего лучшего друга, Женьку Меликова, украл у него результаты опытов по захвату медленных нейтронов кадмием и ртутью, выдал за свои и… — Драмиург специально выдержал паузу, наслаждаясь реакцией Каширина, у которого покраснели прожилки в глазах и затрясся подбородок, — попал-таки в программу!

— Вы пользуетесь источниками желтой прессы! Это ложь! Наглая, гнусная ложь! — завизжал вне себя академик, топая ногами.

— Возможно, — спокойно продолжал Драмиург. — Только Меликов, истинный гений с романтической душой, узнав о вероломстве лучшего друга, повесился. Обратите внимание, не пошёл доказывать свое авторство, а тихо — мирно намылил верёвочку и…

— Хватит! Хватит! Хватит! — зажимал уши и тряс головой Каширин.

Хорошо еще, что из-за позднего часа на платформе почти никого не было, но и те несколько человек, которые ждали поезда, постарались отойти подальше от взвинченной троицы.

— Успокойтесь, Лев Спиридонович, перед людьми неловко, — не повышая тона, урезонивал профессора Драмиург. — Такое впечатление, что я вам руки выкручиваю и сейчас нос откушу. Что вы истерите — то, честное слово?

Он легонько подтолкнул академика к ближайшей скамейке и тот рухнул на нее почти без сознания.

— А я так и не понял, зачем в метро опыты проводились? — тихо спросил Столетов, совершенно обалдевший от этой сцены.

— Э, да ты совсем от жизни отстал, — обернулся к нему Драмиург. — Хотя да, совсем забыл, ты же в то время в Гималаях был, столичные дела туда не доходили. Да и вообще мало кто знал, что в центре Москвы в метрополитене идут ядерные испытания. А всё потому, что в наземных лабораториях космическое излучение создавало помехи. А сюда, на 40–метровую глубину, оно не проникало. Я всё верно говорю, Лев Спиридонович? Ничего не путаю?

— Да кто вы такой, в конце концов? — прошипел Каширин. — И кто вам дал право так со мной разговаривать?

— Это вы верно заметили. Прав мне никто не давал. Я сам взял на себя эту тяжелую миссию: привести род Кашириных к человеческому образу и подобию. А то ведь совсем, друг мой, оскотинились. Сначала папаша, теперь вот вы, и это за какие-то семьдесят неполных лет. Нехорошо.

— Не смейте лить грязь на моего отца! Он был величайшим ученым! — опять завопил Каширин.

— Никто и не спорит, что величайшим. Кто бы еще так искусно мог самого Сталина ввести в заблуждение, выдать пустышку за прорыв в космической индустрии, уничтожить всех своих соперников, нет, не собственными белыми ручками, конечно, а волосатыми лапами НКВД.

Драмиург продолжал нависать над сидящим на скамейке Кашириным. Он ни разу не повысил голос, но каждое слово будто впивалось в академика клещами.

— Но и это ещё не все подтверждения величия вашего пращура. После внезапного и никому непонятного самоубийства лучшего друга будущее научное светило Спиридон Каширин погоревал, погоревал, да и женился на его девушке. Она и стала вашей мамой, Лев Спиридонович. «Классика жанра, господа!» — и Драмиург театрально возвел глаза к арке из нержавеющей стали.

Они уже пропустили несколько поездов, потому что Каширин никак не мог взять себя в руки и хотя бы встать с этой треклятой скамейки. У него тряслись губы, при этом он шептал что-то нечленораздельное.

— Ну, уж нет, дорогуша, помереть я вам всё равно не дам. Тем более ничего нового я вам не открыл. Поэтому кончайте ломать комедию.

— Но… — прохрипел Каширин.

— Дневник отца, в котором он, к вашему великому огорчению, исповедал все свои грехи, вы обнаружили в его письменном столе и сожгли на загородной даче. Пепел развеяли. Но сам — то Спиридон продолжал жить, хотя ему уже перевалило за девяносто! И где гарантия, что этот выживший из ума старикашка не станет откровенничать с кем-нибудь из ваших коллег? Тем более, он повадился названивать вам на работу и подолгу беседовать с любым, кто подходил к телефону, включая робота Яшу.

— Замолчите, прошу вас, — умоляюще застонал Каширин. Но Драмиург будто его не слышал.

— И тогда вам в голову пришла великолепная идея. Вы стали подмешивать в еду отца ртуть. Небольшими порциями, конечно, но регулярно. Благо, этого добра в вашей лаборатории, как грязи. И когда Спиридон Каширин перешел в мир иной, никому даже в голову не пришло провести судмедэкспертизу мужчины, дожившего почти до ста лет, да ещё с таким послужным списком. Пышные похороны, ордена и медали на подушечках, обилие черных лимузинов и соболезнования коллег безутешному сыну…

Драмиург замолчал и выжидающе посмотрел на академика.

— Чего вы от меня хотите? — сдался Каширин, вытирая рукавом рубашки пот со лба.

— Ну вот, это другой разговор, — удовлетворенно кивнул Драмиург. — Сейчас мы едем, как я уже сказал, на станцию «Динамо». Оттуда попадаем в вашу «святая святых». Что нужно сделать, я вам скажу уже на месте, в сто третьем отделе. А теперь давайте поторапливаться, это последний состав.

И он с удивительной прыткостью оказался возле электропоезда. Лев Спиридонович, опираясь на плечо Додика, проковылял в вагон. «Осторожно, двери закрываются», — пророкотал голос диктора в записи, и состав рванул в открытую пасть шахты.

Они вышли на станции «Динамо» и подождали, пока электричка нырнет в следующий проем туннели. Драмиург быстрым шагом пошел не к эскалатору, а вдоль платформы, к порталу, из которого они только что прибыли. Каширин и Столетов едва за ним поспевали. Навстречу довольно сильно дул ветер, и Лев Спиридонович поднял воротник пиджака, чтобы не простудиться. Он больше не задавал вопросов, но готовился к худшему. Откуда этому человеку известны такие пикантные подробности? Ладно с биографией отца, мог Спиридон и наследить где-то. Но что касается ртути… До таких тонкостей даже ФСБ не докопалось. Значит это не по линии спецотдела. Тогда откуда?

— Я понял, — прошептал он в спину Драмиурга, стараясь, чтобы не услышал Столетов, идущий сзади. — Вы не из этого мира, кто-то типа булгаковского Воланда, да?

— В самую точку! А вы с Додиком как раз подходите на роли Мастера и Маргариты, — кивнул Драмиург.

— Я серьёзно, — продолжал шипеть Каширин. — Человек не может знать то, что вы сейчас рассказали.

— Ценю вашу начитанность, Лев Спиридонович. Тут ещё не мешало бы Мефистофеля вспомнить и других повелителей тьмы. Очень вдохновляет. Мне даже лестно. Но, увы, должен огорчить…

— Значит, всё-таки спецслужбы. Может ЦРУ? — продолжал гадать академик.

— А куда мы идём? — подал голос Столетов. Он почти ничего не понимал, но то, что Драмиургу удалось прижать упыря — дядюшку, его откровенно радовало. «Теперь выбраться бы из этой вонючей ситуации, и перебраться на Майами на ближайшую пару сотен лет», — мечтал он, плетясь в самом хвосте.

— В лабораторию Савельева, — отозвался Драмиург.

— А разве в нее есть вход через метро? Странно как-то.

Драмиург не ответил. Они быстро шли вдоль тоннеля подземки. Сначала помогало освещение фонарей, хотя и тусклое, но вскоре Драмиург нырнул в какое-то углубление, за ним последовали Каширин со Столетовым. Они на мгновение остановились в кромешной темноте. Но у Драмиурга каким — то чудом оказался фонарик. При его свете они увидели, что находятся в катакомбе.