Укладываясь спать, Эндрю некоторое время ворочался и с лёгким раздражением произнёс:

— Это, конечно, странно… Но мне не хватает рыжего разбойника. Он так уютно урчит всегда, что я сразу засыпаю. А сейчас… — он раздражённо откинул одеяло. — Понять не могу: то мне жарко, то холодно…

Я его прекрасно понимала: сама чувствовала себя неуютно. Хотя ужин в обществе лорда и его гостей, кажется, прошёл нормально. Во всяком случае, я не выделялась ни одеждой, ни украшениями на фоне местных дам. Но почему-то я ожидала, что лорд хотя бы объяснит нам, зачем мы понадобились церковнику.

Однако, кроме нескольких слов приветствия от милорда и его жены, за весь вечер мы больше не получили ни одного слова. Гостей было не так уж и много, в основном за столом сидела свита герцога и несколько фрейлин его жены. Дамы все были возрастные и весьма чопорные, и я просто не рискнула расспрашивать их о том, что и как происходит при дворе сейчас. Правда, в конце ужина Эндрю недолго поговорил с каким-то гвардейским капитаном, но какой-либо полезной информации тоже получить не смог.

В общем-то, нас обоих напрягала эта недосказанность, и, когда Эндрю протянул руку и начал перебирать мои уже подсохшие волосы, я не стала фыркать и отворачиваться, а, напротив, подвинулась к мужу и уткнулась ему в грудь. Запах Эндрю — это запах дома, семьи и защиты…

Пресвитер Вольто встретил нас у входа в ту часть Гранд-хауса, где проживал папский нунций. Прежде чем собраться нанести такой важный визит, я максимально строго подошла к выбору одежды. С одной стороны, я — баронесса и хозяйка замка, с другой — меня недавно обвиняли в колдовстве. Какой-то подсознательный страх того, что эта история ещё не полностью закончена, заставил меня выбрать скромный тёмно-серый бархат и простые белые кружева в качестве отделки. Никакой парчи или золотой вышивки, никаких дорогих мехов. Волосы собраны в узел и уложены в шёлковую сетку тёмного цвета. Не просто скромно, а строго.

Однако появляться совсем без украшений было бы неприлично, и потому тонкая нитка чуть кривоватого мелкого жемчуга обхватила мою шею. Выглядит он простенько и не роскошно, но его персиковый цвет отлично подчёркивает молодость кожи. В ушах — такие же мелкие жемчужинки в очень несложной золотой оправе, а на руке единственным украшением был небольшой перстенёк с печаткой, который муж надел мне во время венчания.

Всё это было достаточно неброско и только подчёркивало моё смирение, но вот в руках у меня были красивые крупные чётки, изготовленные из какого-то искристого чёрно-серого камня, снабжённые крупным золотым крестом искусной работы, выложенным крошечными красными кабошонами. Это была самая роскошная и заметная часть моего одеяния, и относилась она именно к церковной атрибутике.

Такие чётки называли розарием, и предназначались они для чтения определенного цикла молитв. Такие чётки я видела во время суда у женщин-дворянок и только по завершении этого кошмара узнала у Агаты, что это и зачем нужно.

— Миледи Сандра прочитали вы молитву «Отче наш» — одну бусинку передвинули, потом «Радуйся Мария» — и ещё одну бусинку передвинули… — поясняла мне она. — Раньше у меня тоже были такие, а сейчас вроде бы и не по чину уже, — миледи Агата вздохнула и вновь принялась за вышивание.

Не зря я наряжалась перед визитом к папскому нунцию. Усадив Эндрю в некоем подобии приёмной, отец Вольто первой провёл меня в комнату, предусмотрительно распахнув дверь. Не мужа, а именно меня провёл. Значит, точно дело в том самом суде. Чего они хотят-то ещё?! Получше разобраться или что-то другое?!

Высоченные стрельчатые окна, обрамлённые роскошными бархатными шторами. Ковры на полу, огромный мраморный камин, в котором просто полыхал огонь, позолоченная мебель: небольшие комоды на изогнутых ножках, легкомысленные креслица, как будто танцующие вокруг низенького стола с большой вазой на нём, обитые цветастым атласом. Всё вычурно и крикливо дорого. Тем больше к себе привлекало внимание чёрное пятно в центре этого кабинета.

Папский нунций архиепископ Гелонский — сухощавый седой старик — был одет в чёрную сутану с тёмно-багровой окантовкой и таким же бордовым поясом. На голове — крошечная полукруглая шапочка, прикрывающая макушку и позволяющая седым волосам небрежно падать на плечи. Вытянутое, какое-то лошадиное лицо, белёсые брови и очень внимательный взгляд маленьких тёмно-карих глаз. Он протянул мне руку, на которой в лучах зимнего солнца блеснуло кольцо с огромным аметистом, я встала на колено и поцеловала перстень, как символ его власти.

— Садись, дочь моя, разговор будет долгим, — его преосвященство кивком указал на кресло напротив, стоящее так, чтобы свет из окна падал мне на лицо.

Такое начало мне сильно не понравилось, но… Я уселась, сложила руки с чётками на коленях и потупилась — как бы от смущения.

Как я и опасалась, разговор начал виться вокруг той самой истории с отравлением. Святой отец вроде бы и не давил на меня, но был необычайно дотошен и даже въедлив. В какой-то момент прервав нашу беседу лёгким взмахом руки, он уточнил:

— Дочь моя, не хочешь ли ты исповедаться?

Признаться, на минуту я зависла, не понимая, с чего он сделал такое предложение. А потом сообразила: пресловутая тайна исповеди! Если я соглашусь на исповедь, предполагается, что всё сказанное здесь останется тайной между мной и священником. А ещё мне показалось, что старик пытается пробраться не только в мои мысли, но и в мою душу, так что я с благодарностью согласилась, но стала выбирать слова вдвое осторожнее.

Эндрю вошёл в кабинет папского нунция сразу после меня, а мне какой-то монашек, по просьбе отца Вольто, принёс бокал горячего грога. К удивлению, ждать пришлось совсем не так долго, как я опасалась. Не знаю, исповедовался ли Эндрю, но он вышел буквально минут через десять после того, как я допила грог, и мы были отпущены с миром.

Мы оба молчали всю дорогу до тех пор, пока не попали в нашу комнату. Бетти я отправила на кухню с просьбой принести горячий взвар, а Линду — вслед за ней, чтобы не забыла захватить хлеба и мёда.

— Что это было, Эндрю? Поездка от нас в столицу для исповеди?!

Муж не слишком довольно ухмыльнулся и ответил:

— Всего лишь показатель власти церкви не только над нашими душами, но и над нашим кошельком.

— А кошелёк-то здесь причём? — я искренне удивилась.

— Я так понял, что кардинал Уолтер, жалея о тех деньгах, которые пришлось вернуть, надоумил архиепископа Гелонского.

— Они что, хотят забрать у нас эти деньги?! — я искренне возмутилась, так как все эти церковные заговоры и так обошлись нам в немалую сумму, начиная от прокорма самих кардиналов, их слуг и охраны, а также корма для коней, и заканчивая вот этой самой поездкой в столицу.

— К счастью, у архиепископа хватило совести не тянуть руки к нашему кошельку, чтобы забрать всё. Но он напомнил мне о церковной десятине, и мне пришлось согласиться. Не волнуйся так, хозяйственная моя, — Эндрю улыбнулся, глядя на моё возмущение. — Я постараюсь, чтобы ушло меньше десятой части.

— Но ведь они знают точную сумму, — удивилась я.

— Его высокопреосвященство хочет не денег, а строительства голубятни на моей земле. К этой голубятне он пришлёт служителя, который и будет ухаживать за птицами. А вместе с ним в замке придётся выделить покои для какого-нибудь дьякона, который сможет читать и писать.

Я попыталась себе представить эти расходы, но получилось у меня не слишком хорошо. Однако, заметив, что я морщу лоб и загибаю пальцы, Эндрю засмеялся и сказал:

— Не волнуйся так, душа моя. Да, нам придётся построить маленькую голубятню при замке, но мы будем обязаны предоставить только стол и еду, а вовсе не платить этим людям. Кроме того, мы сможем сами пользоваться этой почтой, и, если твоим мечтам о разведении гусей суждено сбыться, она нам вполне пригодится, так как большая часть голубей как раз и будет лететь в столицу. Ну и кроме того, я выговорил себе право три года не вносить церковную десятину с собственных земель. Так что, смею тебя заверить, мы останемся в выигрыше. К счастью, его высокопреосвященство считал расходы по столичным ценам и слабо себе представляет, насколько в провинции всё дешевле и проще. И само строительство, и даже зерно для птиц не ляжет на нас слишком уж тяжким бременем, а две миски похлёбки для работников — и тем более мы просто не заметим. Единственное условие его преосвященства, которое мы вынуждены будем свято соблюдать, — сохранение тайны. О том, что голубятня будет служить нуждам церкви, будем знать только ты, я и ещё Дилан. Для всех остальных голуби — моя прихоть. Запомни это, Сандра, и поверь, что это важно.