— Пусть уходят, — Санька выпрямился и повернулся к нежданным спасителям. — Нет от них угрозы.
Гопники ползком, ползком убрались в кусты, а потом помчались по широкому соевому полю — только пятки сверкали. Даже шмот свой собирать не стали. Они и впрямь угрозы не представляют; к ментам заяву не напишут, да и в Хабаровске вряд ли теперь решатся отношения выяснять.
— Это знакомый твой?
Двухметровый верзила обратился к Демиду. Сын (господи, сорокалетний сын!) стоял всё ещё потрясённый от встречи, так что смог только растерянно кивнуть. Санька его отлично понимал… Тоже ведь оставил на Амуре совсем ещё молодого парня. Они сейчас, будто, местами поменялись.
Так хотелось побыть с сыном наедине, наговориться… Но настырная каланча не желала, чтобы ее присутствие игнорировали! Известь криво улыбнулся, подшагнул к незнакомцу и протянул правую руку:
— Сашко. Еще прозывают Дурным. Еще Ходолом и Шаци. Большим Ребенком тоже.
— И Сыном Черной Реки, — тихо прозвучало позади.
Верзила выпучил глаза. Руку в ответ не протянул, но, слегка растерявшись, произнёс:
— Петр.
Теперь настало время Саньке застыть. Двухметровый рост, черные волосья на пробор расчесанные, такие же черные и колючие глаза. Лицо вытянутое, но щечки припухлые. И непокорные усы.
— Петр Первый?
Обернулся на Демида, но оба спасителя непонимающе смотрели на чудом воскресшего (и омолодевшего) Дурнова.
— Петр Алексеич, царев брат, — уточнил Дёмка, подтвердив санькины подозрения.
Однако…
— Кажется, нам нужно многое друг другу рассказать.
Санька отвёл спасителей к уснувшему костерку, разлил по кружкам еще теплый чай из армейского котелка. И посыпались вопросы.
Дурной (а постепенно, с каждым словом сказанным «по-старому», Санька всё больше ощущал себя тем самым Дурным) рассказал сыну, что же с ним стало по пути домой. Как погиб он от рук палачей боярина Шереметева… И оказался здесь.
— А что это за «здесь»? — перейдя на шёпот, спросил Демид. — И почему ты юн? Это мир мертвых?
— Нет. Не дай бог, если в мире мёртвых по-прежнему будут разводить гопники. Это мой мир, Дёмушка. Мое настоящее, а для вас — далекое будущее. Отсюда, вот таким пацаном, незнамо как я попал в ваше время. Жил вместе с ундиканами, потом попал в ватажку Хабарова, а опосля… В общем, больше двадцати годков там прожил, уже в полной мере считал те места и то время своими. А как помер — получается, вышвырнуло меня обратно. Не спрашивайте как, сам не ведаю.
Спасители молчали. Понятно, что людям XVII века осознать сказанное непросто. Санька и сам не совсем осознавал.
— Да будя уже обо мне! — поспешил Дурной сменить тему. — Лучше объясните мне, как царь Пётр с простым черноруссом в паре оказался.
— Ну, твой сын не простой чернорусс, — нахмурился Пётр. — А я не царь.
— Как?.. Ах да! Федор ведь жив. Но как ты… вы… ты на Амур попал?
Царевич поведал, как сложно развивались отношения между Россией и Черной Русью, и как Москва решила поставить царёва родича над мятежной землей, дабы примирить. Санька слушал не столько о делах петровых, сколько о том, как же сильно свернула на сторону история. Но не ушло от него и то, как странно на слова севастократора реагировал Демид. То глаза опускает, то что-то досказать норовит, да сам себя сдерживает.
— Тааак… — неожиданно по-отцовски, по-командирски повернулся он к 40-летнему сыну. — Ну-ка, теперь ты реки.
Демид какое-то время молчал. Потом поднял на Петра виноватые глаза.
— Прости, государь, — и поведал Саньке (да, видимо, и царевичу тоже), как всё было на самом деле. Как лекарь Хун Бяо, он же Олёша, начитался записок Дурнова, как удумал «спасти» царёва брата и организовал «ссылку» того на Амур.
Пётр слушал, гневно раздувая ноздри, но молчал. И, когда заговорил, наконец, обратился не к Демиду, а к нему, к Саньке.
— А ты пошто так всему дивишься? Пошто в записках тех обо мне писал, коли даже не видал меня? И царем пошто меня назвал?
Теперь уже Дурной почувствовал себя нашкодившим ребенком. Некоторое время он в сомнении кусал губы, а потом махнул рукой — и полилось! Он рассказал, что в его изначальном мире царь Федор проправил всего шесть лет. Что потом в стране хозяйничала сестра Софья. Поведал, как тяжко досталась Петру корона, и как круто он распорядился своей властью. Живописал тяжелую и долгую войну со шведами, но больше того — как радикально перетряхнул Пётр всю Россию. Изменил армию, построил флот, перестроил государство, подчинил церковь. И про бритье бород с немецкими платьями рассказал, и про постройку города на болоте, что стал новой столицей.
— Триста лет семья Романовых Россией правила, — подытожил он. — И никого не было более великого, нежели ты, Пётр Алексеич.
Демид смотрел на севастократора с какой-то опаской. А тот… Теперь уже Петр молчал. И молчал очень долго.
— Так вот какой судьбы ты лишил меня.
Саньке стало стыдно. Но немного не по-настоящему.
— Получается, так. Но зато не было и стрелецкого бунта, в котором половину твоих дядьёв порешили. Но главное — в России не случилось новой Смуты. Вместо двадцати лет грызни страна развивается. Федор намного раньше делает то, что пришлось спешно делать тебе. Табель о рангах уже есть, армия почти перестроена. Развивается образование. Только ориентир, как я понял, взяли не на неметчину, а на Византию. Ну, а море — к морю вышел ты.
Санька улыбнулся.
— Не серчай, государь. Всё не так плохо. Олеша ведь и впрямь тебя спас. Под сильной властью Федора и его наследников ты бы и вправду зачах. Вот тогда уж мог бы меня винить. А в Черной Руси всё иначе. У тебя тут может сложиться совсем другая судьба! И не менее великая! На Тихий океан европейцы еще толком не пришли — и вы всё это можете подобрать. Стать на море главными торговцами и главной военной силой. Выстроить там совсем иную Россию — Россию вольных и деятельных людей.
И снова пауза. Наконец, Санька устал оттягивать неизбежное. Собравшись с духом, повернулся к Демиду и спросил о том, о чем хотел с самого начала. Хотел, да боялся до жути.
— А что… Чакилган? Как там Княгиня?
— Жива, отец. Жива и тяжко ничем не больна. Она, почитай, все эти годы не верила, что ты помер, — Дёмка недоверчиво мотнул головой. — Она одна и не верила. И, поди ж ты, права была…
Что тут началось в Санькиной душе! Закипело, забурлило!
— Так что же мы… Тогда я с вами пойду!
— Куда пойдешь?
— Ну, в яму эту. Раз вы оттуда ко мне пришли, значит, по ту сторону выход в ваш мир. Пошли!
Демид и Петр глянули в развороченную земляную стенку. Тоже оживились. Но Демид обернулся, бросил взгляд на своего малолетнего отца и засомневался.
— Батя… Ты же видишь, каков я стал? Ты пойми, что и матушка тоже состарилась. Не шибко пощадили ее годы…
— Да и пофиг! — вспылил Санька. — Это-то здесь причем! Если надо будет — тоже состарюсь! Пошли, пошли!
И он почти силой поднял спасителей на ноги, потащил их в яму. Увлекаемые его ярой силой Большак и севастократор спрыгнули в яму, коснулись земляной стены — и та их пропустила. Ушли в никуда руки, затем удалось шагнуть в твердь и ногами, потом и тела проходить начали.
Санька шел за ними след в след. Неужто, вернется? Неужто, всё взаправду?
И наткнулся на землю. Не пускала она его! Не было! Не было дороги назад!
Взвыл Санька и едва-едва успел ухватить Дёмку за подол кафтана. Чуток еще — и ускользнул бы тот в чудном портале.
— Стой! — зарычал он, давя слёзы. И потянул сына на себя.
— Что, батя?
— Не пускает землица, сынок. Видно, исчерпал я свои желания. Все, как есть, исчерпал. Ты… Ты уж передай матери привет от меня… Поклон земной передай…
Дурацкие, мертвые слова! Санька нервно теребил штанину энцефалитки, пояс. Вдруг нащупал рукоятку засунутого за пояс ножика. Того самого, что нечаянно нащупал на дне раскопа. Ножика, который просто не мог так прекрасно сохраниться в земле. Ножика, который так сильно смахивал на подарок старика Кудылчи и который он сам когда-то передал на хранение одной спасённой им даурской девушке.
