Рядом с ней указатель со стрелкой:

Ты вновь поворачиваешься к женщине за стойкой и пробуешь еще раз:

— Это какая-то ошибка. Я не ем мяса. Курю всего пять сигарет в день.

Женщина кажется тебе знакомой — как ей твоя ложь, должно быть. На миг толчея замирает. На миг возникает чувство, будто ты здесь один.

— Айо! Я слышала все отговорки. Уходить не хочет никто, даже самоубийцы. Думаете, мне хотелось умирать? Когда меня застрелили, моим дочерям было восемь и десять. А что делать? Жалобами тут не поможешь. Наберитесь терпения и дожидайтесь своей очереди. Будьте снисходительны. Сотрудников не хватает, нам нужны добровольцы.

Она поднимает глаза и произносит громко, обращаясь к толпе:

— У вас у всех семь лун.

— Каких еще лун? — спрашивает девица со свернутой шеей. За руку она держит мальчика с проломленным черепом.

— Семь лун — семь ночей. Семь закатов. Неделя. Времени более чем достаточно.

— Я думала, луна — это тридцать дней?

— Луна всегда на небе, даже если ее не видно. А вы думаете, что она перестала вращаться вокруг Земли оттого лишь, что вы перестали дышать?

Ты ничего не понимаешь. И пробуешь другой способ.

— Посмотрите на эту толпу. Должно быть, погибли на севере. «Тигры»[3] и армия убивают мирных жителей. Индийские миротворцы начинают войны.

Ты озираешься, но тебя никто не слушает. Глаза по-прежнему не замечают тебя, блестят сине-зеленым. Ты оглядываешься на фигуру в черном, но она исчезла.

— И не только на севере. На юге тоже. Правительство воюет с ДВП[4], гора трупов уходит в небо. Я все понимаю. Вы, должно быть, очень заняты в последнее время. Я понимаю.

— В последнее время? — Женщина в белом хмурится, качает головой. — У нас каждую секунду труп. Иногда два. Вам уже осмотрели уши?

— У меня замечательный слух. Я делаю фотографии. Собираю свидетельства преступлений, которые никто не видит. Я нужен.

— А вон той женщине надо кормить детей. Вон тому мужчине — руководить больницами. У вас фотографии? Ха! Тоже мне.

— Это же не какие-то снимки из отпуска. А фотографии, которые свергают правительства. Фотографии, способные прекращать войны.

Она кривится. На цепочке у нее на шее висит египетский крест-анкх: такой же носил парень, любивший тебя больше, чем ты его. Женщина теребит крест, морщит нос.

И тут ты ее узнаешь. Ее улыбка, точно с рекламы зубной пасты, в 1989 году была во всех газетах. Преподавательница университета, которую убили экстремисты-тамилы — все ее преступление заключалось в том, что она, хоть и тамилка, держалась умеренных взглядов.

— Я знаю вас. Вы доктор Рани Шридхаран. Без мегафона я вас не узнал. Вы писали потрясающие статьи о «Тиграх Тамил-Илама». Но без спросу взяли мои фотографии.

Ланкийцем тебя делает не фамилия отца, не святилище, где ты преклоняешь колени, не фальшивая улыбка, за которой ты прячешь страхи. А то, что ты знаешь других ланкийцев и знакомых ланкийцев других ланкийцев. Некоторые ланкийские тетушки, если им назвать фамилию и школу, обязательно вспомнят, что такой-то знаком с их двоюродным братом. Ты вращался в кругах, которые пересекались друг с другом, и многие из них оставались закрытыми. Ты никогда не забываешь имен, лиц и комбинаций карт: это твое проклятие.

— Я огорчился, когда вас убили. Правда. Когда это было? В восемьдесят седьмом? Я был знаком с «тигром» из подразделения Махатийи[5]. По его словам, это он организовал покушение на вас.

Доктор Рани поднимает глаза от журнала, улыбается устало, пожимает плечами. Зрачки затянула молочная пленка, точно при катаракте.

— Вам нужно на осмотр ушей. На ушах уникальный рисунок, как отпечатки пальцев. Складки ушей рассказывают о прошлых травмах, мочки обнажают грехи, хрящи скрывают вину. Словом, все, что мешает вам войти в Свет.

— Что такое Свет?

— Если коротко — все что угодно. Если подробнее, то мне некогда объяснять.

Она дает тебе лист таллипотовой пальмы. Сушеный пальмовый лист: говорят, на таких семеро мудрецов-риши три тысячи лет назад написали судьбы всех, кто появится на свет. Наклонные надрезы порвали бы шершавый лист, и, чтобы листья не рвались, южно-азиатские писцы придумали шрифт с чувственными изгибами.

— Вы фотографировали в 1983-м?

— Да. А это что такое?

На листе пальмы на трех языках повторяются одни и те же слова. На скругленном сингальском, угловатом тамильском, небрежном английском — и нигде ни дыры.

— Ступайте на сорок второй этаж: там вам осмотрят уши, подсчитают ваши смерти, зашифруют грехи и отметят луны. Потом поставьте печать у Помощника.

Она закрывает журнал, а с ним и разговор. От стойки тебя оттесняет мужчина в бинтах, он кашляет не переставая.

Ты поворачиваешься к тем, кто стоит за тобой. Воздеваешь руки, как пророк. Ты всегда любил выпендриться. Всегда держался развязно (кроме тех случаев, когда вел себя скромно).

— Вас, вампиров, не существует! Вы призраки моего храпящего мозга. Я наглотался дурацких таблеток Джаки. Это галлюцинация. Нет никакой загробной жизни. Я закрою глаза, и вы улетучитесь, как пердеж!

Они обращают на тебя не больше внимания, чем мистер Рейган — на Мальдивы. Ни жертвы автоаварий, ни похищенные, ни старичье в больничных сорочках, ни покойная, всеми оплакиваемая доктор Рани Шридхаран не замечают твоего взбрыка.

Шанс найти жемчужину в раковине — один к двенадцати тысячам. Шанс, что тебя ударит молния, — один к семистам тысячам. Шансы, что душа переживет гибель тела, равны нулю: пустота, пшик. Ты, без сомнения, спишь. И скоро проснешься.

И тут тебя посещает ужасная мысль. Ужаснее этого дикого острова, этой безбожной планеты, этого угасающего солнца и храпящей галактики. Что, если все это время ты спал? И отныне ты, Малинда Алмейда, фотограф, игрок, блядун, никогда не закроешь глаза?

Ты следуешь за толпой, бредущей по коридору. Какой-то мужчина ковыляет на сломанных ногах, какая-то женщина прячет лицо, испещренное синяками. Многие в свадебных нарядах: так обряжают трупы в похоронных бюро. Прочие лишь в растерянности и лохмотьях. Ты опускаешь глаза, но видишь только руки, и руки эти чужие. Надо бы проверить, какого цвета у тебя глаза и что за лицо. Интересно, есть ли здесь зеркала в лифте. Выясняется, что в лифте нет даже стен. Души одна за другой шагают в пустую шахту и поднимаются вверх, как пузыри в воде.

Чушь какая-то. Сорока двух этажей нет даже в Банке Цейлона.

— А что на других этажах? — спрашиваешь ты всех имеющих уши, осмотренные или нет.

— Кабинеты, коридоры, окна, двери, как обычно, — отвечает тебе исключительно любезный Помощник.

— Бухгалтерия и финотдел, — добавляет согбенный старик, опирающийся на палку. — Такое хозяйство надо на что-то содержать.

— Везде одно и то же, — причитает покойница с мертвым младенцем. — В каждой вселенной. В каждой жизни. Одно и то же. Те же дела.

Сны тебе снятся редко, тем более кошмары. Ты плывешь вдоль края шахты, и что-то тебя толкает. Ты визжишь, как девчонка из фильма ужасов, ветер несет тебя к небу. Ты с удивлением замечаешь, что за тобой следует фигура в черном. Дикий ветер рвет ее плащ из мешков для мусора. Фигура в черном провожает тебя взглядом — ты уплываешь вверх — и кивает.

Ты решаешь попробовать иначе, спрашиваешь, что есть Свет. Но духи в ответ лишь ругаются и пожимают плечами. Испуганный ребенок обзывает тебя «понная», тем самым вменяя тебе и гомосексуальность, и импотенцию, но ты готов признать себя виновным только в одном. Ты спрашиваешь о Свете сотрудников, и все отвечают разное. Одни говорят — рай, другие — перерождение, третьи — забвение. Четвертые, как доктор Рани, отвечают «все что угодно». Все эти варианты тебя не очень-то устраивают, кроме разве что последнего.