Ты спрашиваешь разрешения их сфотографировать, они весело соглашаются. Потом ходят по выставке, качают головой, бормочут.

— У вас замечательная страна. Почему вы фотографируете это дерьмо? — спрашивает фройляйн.

— И долго вы намерены путешествовать по чужим снам?

— Приятель, ну вы чего. Мы же только приехали, — говорит британский чувак.

— А чужие сны о каких-то местах куда приятнее самих мест, — добавляет фройляйн. — Это доказанный факт.

— Один из этих придурков-Помощников утверждал, что Свет якобы возвращается через девяносто лун. У нас еще есть время, — говорит кокни, и ты решаешь не сообщать им, что бомба взорвалась в самолете «Эйр Ланки» тысячу лун назад.

Они, как завороженные, смотрят на твои фотографии панголина, а мимо тех, на которых зрелые мужчины с расплывчатыми лицами, проходят без интереса. Останавливаются у последнего экспоната, по твоей просьбе его повесили за колонной.

— Не понимаю. Кто это? — спрашивает француз.

Там шесть снимков, озадачивших Кларанту. Жемчужины твоей коллекции. Все сделаны в пылу сражения, четкость изображений искупает неловкие ракурсы. На двух лица участников беспорядков 1983 года, на двух — мертвые пленники. Еще на двух мужчины, у которых, казалось бы, нет веской причины искать общества друг друга, входят и выходят из хижины в Ванни. Телевик поймал в толпе скучающее лицо министра. Объектив смягчает позы бездыханного священника и мертвого журналиста. Он проникает сквозь листву и решетки на окнах, чтобы показать документы, лежащие на столе. Результат, может, и непригляден, но он не врет.

— Не лучшие ваши работы, приятель, — говорит британец в красном.

— Гм. Это не имеет интереса, — бормочет месье в синем.

Ты замечаешь, что с лестницы в зал перемещаются новые призраки, некоторые даже через переднюю дверь.

— Герр фотограф, — говорит фройляйн в желтой рубашке. — Вас убили за эти самые снимки?

Ты смотришь на фотоаппарат. Nikon в сколах и трещинах, в пятнах грязи и крови. Ты подносишь его к правому глазу и пытаешься вспомнить.

В тот день на кладбище непривычная тишина: ни похоронных процессий, ни змей, ни потока неупокоенных. У демонов явно сиеста, даже ветры утихли.

— Черт возьми. Где ты был? Сколько раз я должен повторять твое имя? — Сена сидит на корточках у подножия дерева мара, затачивает ветки когтями.

— Это стрелы?

— Нет. Но при случае этим можно кого-то пырнуть.

— Ты так делаешь?

— Ты мертв уже шесть лун, да? — уточняет он.

— Не считал.

— Ты вспомнил, что тебе было нужно?

— Мои фотографии на выставке. Вот и всё.

— Ты готов послужить?

— Кому?

— Готов сделать что-то полезное?

— Какая от этого польза?

Сена смеется, запрокинув голову, ты замечаешь, как под его потемневшей кожей перекатываются мускулы. Как шрамы его обратились в чернила, как приятно стало смотреть на узоры его плоти. Зубы его блестят, глаза сияют смесью багрянца и черного дерева. Смех эхом звенит в листве, отражается от безмолвных могил, и в это мгновение они уже не безмолвные.

— Можешь торчать вместе с самоубийцами в отеле «Лео». Или принести пользу.

Земля ропщет, точно забыла слова, глухой гул между си-бемолем и си, на такой частоте ты попытался бы посвистеть. Ропот перерастает в рокот, дым вьется над полем могил, ты видишь лица, ты видишь глаза. Трудно сказать, сколько здесь пар глаз. Может, двадцать, может, в двадцать раз больше. Те, что ты видишь, красные, черные, желтые и зеленые. Одни — в сверкающих шрамах, как Сена, у всех в руках копья разной длины. Похоже, твой любимый мертвый анархист все же собрал бойцов.

Пока ты болтался по Междумирью, Сена Патхирана набирал войско. В нем в основном мертвые дэвэпэшники, мертвые «Тигры» и мертвые невиновные, которых подозревали в том, что они относились к первым или же ко вторым. Ты узнаешь студентов из Моратувы и Джафны, чьи останки сперва сбросили в воду, а потом сожгли вместе с твоими. Они тебя, кажется, не узнают.

Здесь убитые журналисты, обесчещенные королевы красоты, революционеры, которых пытали, и умерщвленные домохозяйки. Здесь колониальные рабы, жертвы взрывов, нищие, которых прикончили пьяницы, и дети-солдаты, ты с ними встречался на крыше.

Как и следовало ожидать, они ссорятся, жалуются и ругаются, но стоит Сене отдать приказ, все послушно умолкают. Они летят на ветрах с точностью и быстротой, приличествующими солдатам. В Нугегоде отряд рассеивается по назначенным позициям. Ты тенью следуешь за Сеной, он плывет к пансиону в Котахене.

— Куда мы идем?

Пансион располагается в ветхом четырехэтажном здании. Вы поднимаетесь по лестнице, провонявшей мочой, юркаете в дверь из отсыревшей фанеры. К стене прислонен ножной протез, рядом на полу — железная тарелка с рисом и далом, воняющим скисшим луком. Белки едят рис, раскидывают по полу. Комната меньше, чем камеры пыток во дворце. В ней есть матрас, крохотный телевизор, повсюду разбросаны газеты, пахнет слезами и потом.

На матрасе сидит Водила в саронге, поджав под себя здоровую ногу, а культю положив на подушку. На руке у него повязка, на бритой башке ожоги. Он пьет газировку из пластиковой бутылки. Сиропообразная жидкость выдохлась, окрасила пластик кроваво-лиловым. По телевизору болливудский танец с актрисой в наряде индуистской богини, на шее ее черепа. Единственная аккуратная вещь в этой комнате — военная униформа, что лежит на гладильной доске. Под нею куртка цвета хаки с зашитым в подкладку тротилом.

— Эй, мои беличьи принцы! — кричит Водила. — Похоже, демоны вернулись.

Одна белка поднимает голову, прочие продолжают есть рис. Очевидно, они привыкли к выкрикам Водилы, как и к его несвежему угощению.

— Сколько вас в этот раз? В прошлый я насчитал троих.

Водила смотрит прямо туда, где парите вы с Сеной. Тот вползает на матрас, шипит Водиле в ухо:

— Мы здесь ради тебя. Мы даруем тебе покой.

Водила морщится, его сотрясает дрожь.

— Пожалуйста, уходите.

Сена возвращается к подоконнику и шепчет тебе:

— Лучше не говорить слишком много. А то напугаешь его. Тем более что я могу шептать только четыре раза в день и лишнего лучше не тратить.

В дверь стучат, тихий голос произносит:

— Тамби[92].

— Открыто, — кричит Водила, переводит взгляд с подоконника на белок, с них — на гладильную доску и на куртку с проводами.

— Я знаю, что вы здесь, — шепчет Водила и обводит глазами комнату. — И я хочу, чтобы вы ушли.

Входит темнокожий мужчина с волосатыми мускулистыми руками и густыми усами. Вспугивает белок, те убегают сквозь зарешеченное окно. Выдвигает стул, стоявший возле гладильной доски.

— Опять говоришь сам с собою, Тамби? — спрашивает Кугараджа.

У Кугараджи три фотографии. На одной — резня в деревне, на другой — тела на обочине дороги в Малабе, на третьей — член совета провинции, тоже убитый. Все снимки сделал ты.

— Ты делаешь великое дело, Тамби. Головорезы Сайрила Виджератне убивают тысячами. Ты настоящий герой.

— Они говорят так же.

— Ты опять слышишь голоса? Ты принимал таблетки, которые я дал?

— Я не вижу их, — говорит Водила, хватает костыль и встает с матраса. — Но я слышу их. Они сейчас здесь. Их минимум двое.

Ты вспархиваешь к потолку, Водила поднимает голову и вздрагивает от поднятого тобой ветерка.

— Как твоя рука?

— Иногда я забываю, что она болит. Газировка помогает. А таблетки нет.

— Быть может, Тамби, ты хочешь, чтобы я кому-то что-то передал? Твоим родным?

— Мои родные пепел.

— Ты чего-нибудь хочешь? Китайскую еду? Русскую женщину?

— Вы привели бы мне женщину?

— Это запрещено. Но ради тебя я готов. Что еще тебе нужно?

Водила пристегивает протез, смотрит на куртку.

— Я хочу, чтобы это прекратилось, — говорит он.