Стены, потолки и полы цвета разлившегося яичного желтка, твои глаза круглятся от света. Ты движешься к нему, потому что больше некуда. По бокам стены, у ног журчит ручей, впереди свет. Стены и потолки превращаются в зеркала, каждый изгиб бросает отраженный отблеск на другой. И если идти медленно, наклонившись под определенным углом, поймаешь свое отражение. Глаза твои меняют цвет с зеленого на голубой и карий. А вот уши не меняются.

— Вы как раз вовремя, Маал, — говорит доктор Рани. — Вечно вы все делаете в последний момент.

Она сидит за тонким столом, уставленным посудой, точно на банкете на одну персону.

— Так Свет — всего лишь зеркала? Не рай, не Бог, не родовые пути матери?

— Я не надеялась, что ты придешь, путха, — отвечает доктор Рани. — И рада, что ты здесь.

— И что теперь?

— Тебе надо выпить.

— Я не хочу пить.

— Садись.

Ты садишься за стол. Из посуды на нем только чашки всех цветов и размеров — точнее, емкости для питья. Всего пять штук. Чайная чашка с жидкостью золотистой, кружка с лиловой, рюмка с янтарным ликером, кокос с соломинкой и миска готуколы, панацеи от кашля и простуд, синяков и укусов насекомых, этой кашей ланкийские аммы пичкают беспомощных малышей.

Доктор Рани улыбается тебе и впервые не поднимает ни журнал, ни бровь.

— Чай — если хочешь забыть. «Портелло» — если хочешь вспомнить. Арак — если хочешь простить мир. Рекомендую. Тамбили — если хочешь, чтобы тебя простили. Кола канда — если хочешь попасть туда, где тебе самое место.

— Я так понимаю, о том, чтобы отпить из каждого по глотку, не может быть и речи?

— Правильно понимаешь.

— И всё? А если я люблю кофе?

— Не любишь.

— А если меня тянет выпить «Портелло», но при этом я хочу, чтобы меня простили?

— Если бы ты хотел взвесить все плюсы и минусы, нечего было тянуть до седьмой луны.

— Я был в плюсе. Моя жизнь — в минусе.

— На глупые шутки времени тоже нет.

— Так что же мне выбрать?

— Думаю, ты и сам знаешь.

Ты обводишь взглядом зеркала, женщину в белых одеждах. Ты встаешь из-за стола, подходишь к ней и обнимаешь ее, как никогда не обнимал свою мать.

— Я надеюсь, ваши дети проживут долгую жизнь. Я надеюсь, вы с мужем связаны навсегда.

Ты не знаешь, зачем это сказал, знаешь только, что говорил искренне.

— Очень любезно, Маал. А теперь пей.

Ты снимаешь сандалию, кладешь на пол. Снимаешь анкх, панчаюдху, смятые капсулы на шнурке, кладешь все это на стол. Вытираешь камеру банданой, кладешь бандану к цепочкам. Потом кладешь на стол и камеру.

Ты ни минуты не сомневался. Опьяняться тебе уже некогда, жажды у тебя не осталось, как и пристрастия к сладкому: нечего утолять. Свежая кола канда неотличима от испортившейся. Старая шутка. Ты тянешься к склизкой зеленой каше и выливаешь ее в глотку. Зажимаешь нос, задерживаешь дыхание и ждешь, когда она перенесет тебя туда, куда тебе нужно.

Ты просыпаешься в присутствии единственного истинного Бога. Ты узнаешь ее, хоть и забыл ее имя.

Ты не просыпаешься, но не знаешь, что не просыпаешься. Самое приятное в забвении — то, что его не ощущаешь.

Ты просыпаешься в материных родовых путях, плывешь к свету и, достигнув его, кричишь с досады.

Ты просыпаешься голым рядом с ДД и не можешь вспомнить, какой сегодня день.

Ничего из вышеперечисленного.

Ты у белого стола, ты стоишь, хотя ноги твои не чувствуют тяжести ни твоего тела, ни души. На столе телефон с круглым диском и журнал учета. Ты в белых одеждах, на твоей шее ом, перед тобою толпа все орут, но ты их не слышишь.

Ты зажимаешь уши, моргаешь, и звук овеивает тебя, как неожиданный ветер. Все выкрикивают вопросы, на которые у тебя нет ответа.

— Я не могу здесь оставаться. Как мне отсюда выбраться?

— Мне нужно видеть моих баба. Где они?

— Я не утверждаю, что это вы виноваты, но ошибки случаются, разве нет? Вы можете отправить меня обратно?

Ты снова моргаешь, и звук пропадает. Ты оглядываешься и узнаешь это место. Оно до бесконечности набито кричащими душами и придурками в белом, которые не могут им помочь. И отныне, похоже, ты один из этих придурков.

Звонит телефон. Голос знакомый, хотя ты не помнишь, чей именно.

— Откройте журнал. Если нужны ответы, откройте журнал.

Щелчок.

Перед тобой журнал с изображением листа бодхи на обложке. Ты открываешь его. Там всего три коротких слова, написанных от руки на линованной бумаге; ты узнаешь свой почерк. В словах заключается мудрость тысячелетий, глубокая мысль, дошедшая с первой ревизии вселенной.

Там написано: Не все сразу.

Ты смотришь на лица людей, замечаешь стариков, подростков, людей в сари и больничных одеждах, людей с кругами под глазами и стонами на губах. И узнаешь одно лицо. Ты подмигиваешь ему, слышишь только его голос, оставшиеся кричат беззвучно.

— Я прихожу сюда каждую Пойю, — говорит мертвый атеист. — Просто чтобы проверить, не предложите ли вы чего-то нового.

— Имя?

Он ставит свою отрезанную голову на стойку, наклоняет ее вперед, уставляет на тебя глаза — стеклянные шарики — и усмехается; нос у него крючком.

— Избавьте меня от рутины.

— Чем я могу вам помочь?

— Мои дети стали большие. Превратились в трудных подростков. Мне неприятно их видеть.

— Значит, вы хотите уйти к Свету?

— А что там, на той стороне? Я спрашиваю каждую Пойю, и никто из вас, придурков, ни разу мне не ответил.

Он был первым призраком, который заговорил с тобой семь лун назад. Похоже, луны его не пощадили.

— Говорят, у всех по-разному.

— Это я слышал.

— Но, по сути, там казино, — продолжаешь ты. — Нужно выбрать напиток или карту, или…

— Или девственницу? Я рассказывал вам свою теорию о девственницах?

— По сути, нужно выбрать, куда вам дальше.

— И вы выбрали это место.

— Оно выбрало меня.

— Чушь какая-то.

— Мне жаль, если вам так кажется.

— Это сказано в вашем журнале?

— Да.

— Так я получу компенсацию за то, что меня пристрелили дэвэпэшники?

Ты смотришь на атеиста, на лежащий перед тобой журнал и решаешь не переворачивать страницу.

— Вращайте колесо. Такая игра. Ланкийская рулетка. Дэвэпэшники, которые вас застрелили, уже мертвы. Вы можете провести следующую тысячу лун, проклиная своих убийц. Или сыграть в рулетку. Что выберете?

Он хмурится, чешет голову, как скептик, который пытается объяснить чудо.

— Да пошел ты, — говорит он и уходит.

В ту первую луну после слабого старта ты отправил восемь душ к Свету и тринадцать на осмотр ушей. Моисей и Хи-Мен — твои непосредственные начальники, они дружно кивают, но не указывают, что делать, и не хвалят тебя. Все, кто к тебе подходит, мертвы, травмированы и напоминают тебе женщин и детей из приграничных деревень, эти женщины и дети визжали, припав к земле, пока их дома горели. По большей части ты следуешь инструкциям в журнале, хотя порой отступаешь от них.

Как в случае с дамой в строительной каске, которая спрашивает тебя, почему ей привелось умереть от взрыва бомбы ТОТИ, тогда как в 1983-м она спасла от погромов сотни тамильских рабочих. Почему она скончалась от травмы головы, хотя всю жизнь носила каску. Ты открываешь журнал, там говорится:

«Лучший мир» — эвфемизм, часто встречающийся в журнале. Моисей говорит, это чтобы избежать богословских споров с верующими (правда, после смерти таких остается на удивление мало). Ты отвечаешь инженеру и ее каске, что, если хочет, она может жаловаться — или уйти к Свету. Результат будет один и тот же.

— Так уж заведено. На человека сваливается невероятное везение, а он давным-давно думать забыл о своей трагедии. И наоборот. Нужно лишь потерпеть.