— Ничего тебе «Тигры» не сделают. Я гарантирую.

— Да неужели?

— Я не стал бы подвергать тебя опасности.

— Тогда почему бы тебе не заключить сделку с полковником Махатийей?

Эльза застегивает чемодан, окидывает взглядом беспорядок в кабинете. Ты смотришь на коробки — рот им заклеили скотчем — и гадаешь, куда их отправят, в посольство или же в печь крематория.

— Я, в отличие от Малина, не играю в азартные игры. Может, он жив. И продал негативы израильтянам.

— Его больше нет.

— Ты знаешь, кто его убил?

— А ты?

— Если его убили за снимки, нам угрожает опасность.

— О'кей, я забронирую тебе билет на самолет. Куда лучше — в Канаду, Норвегию, Лондон?

— Спасибо, я сама себе все забронирую. Ты только вытащи меня отсюда.

Ты наблюдаешь за любовниками, они кружат по кабинету. Эльза катит к двери чемодан. Ты вспоминаешь, как сперва взял у них чек, а потом отказался. Хотя уже и не помнишь почему.

— Ты займешься коробками?

— К утру с ними разберутся. Что говорит КНФПСТМ?

— Я не стану им звонить, пока не покину страну. Я сказала только тебе, хотя даже тебе не доверяю.

— Вот как, значит? Сдаешься?

— Я приехала сюда помогать тамилам. Мой труп никому не поможет.

Куга подходит к ней, поднимает руку. Эльза вздрагивает, но он убирает волосы с ее лица.

— Ты не попросила меня поехать с тобой.

— Так поехали.

— Мне надо закончить одно дело.

— Поэтому и не попросила.

— Какие у тебя планы?

— Сегодня днем из «Хилтона» уезжает целый автобус немцев. Можешь посадить меня в этот автобус?

— Скорее всего, за обоими выходами следят.

— Но не за служебным лифтом.

Куга улыбается, снимает трубку.

— Скажи министру, что у тебя появилась зацепка и ты надеешься, что к вечеру воскресенья негативы будут у тебя.

— Так ты посадишь меня в этот автобус?

— Когда я тебя подводил?

Эльза глубоко вздыхает, берет у него трубку и делает, что велено. В твой последний вечер она сказала тебе, что умеренные в этом городе в конце концов оказываются либо в самолете, либо на бетонной плите.

Суточный комендантский час очистил улицы и воздух. Без вони дыхания он свеж, ветры дуют свободно, лишь изредка приносят клубы дыма и пыли. Напротив отеля — белый фургон «делика» с тонированными стеклами, на заднем сиденье заместитель суперинтенданта полиции Ранчагода, не выспавшийся, раздраженный, глаза с набрякшими веками устремлены на вход в отель.

Рядом с фургоном останавливается джип, опускает стекла. За рулем пузан в дымчатых очках и медицинской маске. Рядом с ним сидит майор Раджа Удугампола, в руках у него рация.

Он смотрит на копа, тот выпрямляется, придает лицу осмысленное выражение.

— Я хочу, чтобы вы следили за обоими выходами. Сообщите мне, когда она появится. Проследите за ней, да смотрите не потеряйте ее из виду. По моей команде схватите ее. Все ясно?

— Да, сэр, — говорит Ранчагода.

Майор подносит рацию к губам.

— Пока передвижений не замечено. Но мы не спускаем глаз. — Из рации слышится треск. Майор слушает, хмуря лоб. — Во дворце всегда есть место, сэр. — Снова треск, майор сверлит взглядом Ранчагоду. — Если нет, мы расчистим место, — заверяет он.

На последний треск он не отвечает. Кладет рацию и медленно говорит Ранчагоде:

— Привезите мне или девчонку, или негативы. Если сумеете и то и другое, заплачу сверхурочные. Если что-то одно, я обрадуюсь. Если ни то ни другое, не обрадуюсь.

— Мне заниматься этим в одиночку?

— Испугался? Ани[80], милый. Не бойся, баба[81]. Мой друг посидит с тобой, подержит тебя за руку.

Человек в маске вылезает из джипа, глаз и губ его не видно, но ясно, что он улыбается.

Майор Раджа Удугампола был штабной крысой, на поле боя ты видел его всего раз. В 1987-м в Аккараипатту. Сперва он велел вырыть такие большие могилы, чтобы в них можно было похоронить целую деревню, потом заставил солдат переодеть трупы в униформу «Тигров» и положить их в определенных позах. Потом приказал тебе и типам из «Лейк Хаус» сделать фотографии. После чего конфисковал твою пленку.

Обычно фотографы покидали зону боевых действий после одного, максимум двух массовых расстрелов. Большинство боялось крови, кого-то не устраивала высокая степень риска при посредственных гонорарах. Ты же втянулся.

Потому что, по мнению одного старого дурака — то есть тебя, — проблема жителей Коломбо, Лондона, Дели заключалась в том, что они не знали всей степени ужаса. Быть может, одному молодому умнику — опять же тебе — удалось бы сделать такую фотографию, из-за которого высокопоставленные политики восстали бы против войны. Сделать для войны в Ланке то же, что сделала для Вьетнама фотография с голой девочкой, пострадавшей от напалма.

Майор приказал всем прикомандированным журналистам немедленно сообщить ему, если вдруг станет известно, где скрывается Верховный. Он поделился шестизначным номером и посулил шестизначное вознаграждение — причем на этот раз не в рупиях — тому, кто приведет его к Прабхакарану.

Дело было в начале войны, тогда военным хватало глупости верить в то, что, если поймать Верховного, победа, считай, за ними. Журналистов майор Раджа берег еще меньше, чем пули, которые его боссы покупали у британцев. Еще одна причина, по которой журналисты не задерживались надолго.

Память сотрясает тебя приступом кашля. Такого сильного, что от него болит мозг и ты катишься вперед. Он опаляет края нервов — их у тебя уже нет, — переносит тебя в место, служившее кабинетом и коридором. Вдоль стен шкафы и витрины. «Узи», браунинги, пули дум-дум, гранаты бум-бум — всё за стеклом в военном музее, принадлежащем майору, который ни разу в гневе или страхе не выстрелил из автомата.

Ты стоял у стола, глядя на плешивую голову большого человека. Попытался прочистить горло, но закашлялся сильнее, чем ожидал. Майор Раджа Удугампола, он же Король Раджа, посмотрел на тебя с отвращением.

— Вам нужен врач?

— Нет, сэр. Обычный кашель курильщика.

— Значит, вот как это называется? Не кашель гомика?

Ты долго стоял неподвижно, майор рассматривал тебя. Рядом с тобой был стул, но присесть тебе не предложили, и ты остался стоять. На столе лежала папка с твоим именем и снимками с передовой, сделанными тобою, — матовыми, черно-белыми, двенадцать на восемнадцать дюймов[82]. Обстрелы в ВВТ[83], когда горящие трупы взрывом отбросило на кокосовые пальмы. Эта фотография лежит на стопке прочих снимков, ты помнишь их все. Тогда каждый месяц были массовые убийства. Обе стороны по очереди вырезали целые деревни в отместку за зверства противника. Но майор велел снимать только жертв «Тигров». Кокилаи, Кент-Фарм, Доллар-Фарм, Хабарана, Анурадхапура. Расправы, финансируемые государством, снимать обычно не требовалось.

— Хорошая работа. Такие вещи надо документировать. Что «Тигры» творят с ни в чем не повинными женщинами, детьми, грудными младенцами. Иначе тамилы заявят, что этого не было.

Пауза. Ты молчишь.

— Тем досаднее.

— Сэр?

— Малинда Альберт Кабалана, — произносит майор, глядя на твою папку. — После сегодняшних событий мы не продлим с вами контракт.

— Мой контракт заканчивается в 1990-м.

— Верно. Но вы нарушили Уголовный кодекс 1883 года.

— Я не знаком…

— Вы вступаете в противоестественные отношения с солдатами. В военное время это терпеть нельзя. Впрочем, как и в любое другое. Вас уже предупреждали.

Любые отношения в зоне боевых действий — противоестественные. Дружбы вынужденные, хрупкие. Страх и скука производят на свет странные союзы, утешение можно отыскать в объятиях незнакомца. Ты знал, как вычислить смазливого паренька, которому нравятся красивые мужчины — хоть в униформе, хоть в саронге, хоть в национальном костюме. Улыбаются ли они в автобусе, ругаются ли с женами. Ты играл только с молчаливыми, с деревенскими пареньками, растерянными одиночками, с теми, кто никому не сболтнет, — по крайней мере, тебе так казалось.