— Ты написал в этой записке слово «люблю». Это противоестественно.

— Противоестественно жениться. Есть ножом и вилкой. Исповедовать религию. Все это выдумано человеком.

— Да что ты знаешь о любви?

— Мне он дороже, чем вам.

— Тогда. Ты возьмешь эти деньги. И уйдешь.

Ты взглянул на пачку сигарет на столе и на бумажные рупии.

— Вы застали меня в удачный вечер. Сегодня я свободен от долгов. Я ушел от всех своих клиентов. И готов уехать, куда захочет ДД. В Сан-Франциско, Токио, Тимбукту. Надоела мне эта пердь. Да и ему за границей будет безопаснее.

Стэнли молча курил, смотрел тебе в лицо. Ты представил, что между вами шахматная доска, его слон против твоего коня, вы оба раздумываете, как провести свою пешку в королевы. Но на столе только полупустая пачка сигарет да пачка банкнот, которая слишком дорого стоит.

— И ты дашь ему отучиться в аспирантуре?

— Все, что он пожелает.

— А сам что будешь делать?

— Фотографировать свадьбы и бар-мицвы. Может, вернусь в страхование. Что угодно.

— А с азартными играми как?

— Я завязал.

Ты сказал это без тени лукавства.

— Ты продолжишь заниматься противоестественными делами с барменами?

Ты примолк, задумался, вздохнул.

— Нет, сэр. Я буду верен ДД. И никому больше.

Стэнли затушил последнюю сигарету и улыбнулся.

— Это все, что мне нужно было услышать, путха.

Он снова поднял руку, из мрака явились две тени.

Ты не раз видел их в казино, еще не зная, кто они такие. За то время, что прошло с 1983 года, Балал Аджит сбрил бороду, а Котту Нихал обзавелся брюшком, потому ты и не узнал их на фотографиях, которые увеличил по приказу Черной Дамы и Красавца-Валета. Зверь с топором и тот, кто зажег огонь.

Все-таки странно, что единственный тамил в кабинете министров сотрудничает с участниками погромов 1983 года, подумал ты, когда тебя схватили и повалили на пол. Из твоих джинсов выпала пачка купюр, Котту ее прикарманил, Балал сорвал с тебя подвески. Цепочки врезались в шею, ты почувствовал каждую из них. Черная, с панчаюдхой, была шершавая, серебряная, с анкхом — холодная, а шнурок с капсулами ободрал тебя до крови. Ты подумал, что, раз уж эти бандиты решили тебя задушить, им следовало бы сдавить тебе горло с другой стороны.

— На все твои цепи наложил проклятие святой человек. Тогда я и увидел эти капсулы. Почему у тебя на шее капсула, если ты не террорист? К чему вешать на шею яд, если ты не готов умереть?

Ты мог бы объяснить Стэнли, что ты сделал это на случай, если тебя возьмут в плен, на случай, если яд понадобится кому-то другому — и чтобы напомнить себе, что от мрака нас отделяет один телефонный звонок. Но Стэнли закатил тебе оплеуху, ткнул кулаком в нос и влил тебе в рот какую-то жидкость. Ты попытался сплюнуть, но он зажал тебе рот своей лапищей. Ты укусил его за палец, он вскрикнул, схватил Nikon 3 ST, висевший у тебя на шее, и ударил тебя по лицу. Твой глаз взорвался, голова отдернулась назад, ты мельком заметил Балала и Котту. Вид у них был не менее изумленный, чем у тебя.

Тебе еще два раза врезали камерой по лицу. Потом ударили ногой в живот, ты раскрыл рот, закряхтел, тебя затошнило.

— Дилан — все, что у меня есть. И к черту все остальное. Ты понял меня, нет?

Ты не мог дышать, а вздохнуть тебе было надо, чтобы сблевать, в голове твоей долото, в груди молот, в кишках иголки. Ты уже не гадал, кто ты и кто этот человек, который сказал «ты». Вы оба были тобою, и ты не был ни одним из вас.

— Приберете здесь? — Стэнли взял со стола салфетки, вытер руки.

— Конечно, сэр, — ответил Балал.

— И майору не говорите, пожалуйста.

— Сэр, мы этого не ожидали, — сказал Котту. — Мы приехали, чтобы его увезти. Как нам тащить его вниз в таком состоянии?

— Я тоже этого не ожидал, — признался Стэнли. — Но он не оставил мне выбора.

Балал кивает, Котту качает головой.

— Сэр, мы увезем этот мусор, но это будет дороже.

— Деньги на столе.

— Зря вы так, сэр. Если б вы мне сказали, мы отвезли бы его в местечко получше.

— Доброй ночи.

Ты слышал звук шагов по пыльной террасе — Стэнли в начищенных ботинках, он шаркает, как его красавец-сын. Ты ослеп и дрожал. Думал, что вся жизнь промчится перед глазами, но видел лишь тень и облако. И слышал только голос отца, он уговаривал тебя постараться как следует, голос матери — «хватит дуться», — глупый парень просил тебя поговорить с его отцом, печальная девушка сказала «О'кей». Когда ты открыл глаза, ты парил над террасой и видел здание насквозь до первого этажа.

Твой взгляд, словно рентгеновские лучи, проникал сквозь стены, точно смерть превратила тебя в супермена. Ты видел игроков на пятом, сутенеров на четвертом, шлюх, которые пьют чай внизу, в торговом центре, Эльзу и Кугу в номере люкс на восьмом, они ругались, как двоюродные брат и сестра. А потом на шестом ты увидел двух головорезов, они подняли свернутую покрышку и сбросили вниз. Как те покрышки, на которых они жгли людей, только эта покрышка развернулась и оказалась трупом. Ты летел вниз, думая о причинах и отговорках — и тех, кто уже никогда их не услышит.

Тело твое ударилось о стену здания, оставив пятна цвета багреца и обсидиана, пурпура и эбенового дерева, и ты почувствовал, как мимо тебя хлынули тысячи воплей. Это чувство сменилось ощущением не то чтобы утешительным, но и нельзя сказать, чтобы неприятным. Нечто истинное и невидимое, вроде микроскопической точки в этом колоссальном пустом месте.

Ты увидел лицо ДД и насколько оно не похоже на лицо его отца, увидел его в самолете, который садится где-нибудь в солнечных краях, ты представил, как он очищает отравленные колодцы, вообразил его улыбку. Ты представил, что он посвятил жизнь какому-нибудь бессмысленному делу, точь-в-точь как ты сам, и обрадовался. Каждый должен найти бессмысленное дело, ради которого стоит жить, иначе зачем дышать?

Потому что, если вдуматься, как только ты увидел свое лицо, узнал цвет своих глаз, попробовал воздух на вкус, почувствовал запах земли, испил из чистейших источников и грязнейших колодцев, это самое доброе, что можно сказать о жизни. А не ничего.

Когда твое тело ударилось об асфальт, тот не издал ни звука — по крайней мере, такого, который можно было бы различить за шумом города и гулом на краю света. Ты почувствовал, как твоя личность раскололась на «ты» и «я», потом на множество «ты», на бесконечность «я», которыми ты был когда-то и будешь снова. Ты очнулся в бескрайнем зале ожидания. Ты огляделся, это был сон, ты в кои-то веки понял, что это сон, и беспечно решил его переждать. Все проходит, особенно сны.

Ты проснулся с ответом на вопрос, который задают все. Первый ответ — да, второй — как здесь, только хуже. Иных прозрений у тебя не случилось, и ты решил снова уснуть.

Вода не щиплет глаза. Даже успокаивает, как теплое полотенце, пропитанное корицей и лемонграссом, такие полотенца подают в отелях на юге, где ты частенько бывал с богатыми мужиками. Вода не синяя, не сине-зеленая, а белая. Того самого белого цвета, который, как сообщила тебе некогда детская книжка, складывается из всех оттенков спектра. Хотя, когда ты начал посещать уроки живописи и смешал все краски, которые нашел в палитре, у тебя получился черный.

Струи воды кружатся, утягивают тебя в глубину, мимо косяков угрей, рыб, мимо камней, поросших водорослями. Камни под водой обретают причудливые формы, обнаруживают щели, скрывающие источники света. Капли дождя пронзают поверхность воды над тобою, пузыри опускаются на дно бассейна. Ты ныряешь глубже и оказываешься у входа в пещеру, загороженного катящимися волнами и зазубренным валуном.