Ты видишь собаку, старика, женщину с младенцем. Все они мирно спят, и от этой картины тебя словно бьют под дых. В третий раз глаза щиплет от слез. Ты поднимаешь голову и видишь, что в руках у тебя лист пальмы, но на этот раз на нем появились надписи. Почерк красивый, бисерный, но какой-то чиновничий.

Внизу печать. Пять белых кругов, заходящих друг на друга. Оставшиеся тебе луны.

Ты у стойки администратора на сорок втором этаже, Хи-Мен и Моисей куда-то исчезли. Наверняка отправились заталкивать к Свету очередного недостойного грешника. Здесь только ты, добрая доктор, шумная толчея да воспоминания в уголках твоих мыслей, на периферии зрения, на кончике языка. Они разбиваются об окна твоего сознания, но невидимы среди волн.

Доктор Рани вновь читает тебе нотацию, на этот раз не такую сердитую.

— Душа ваша немолода, вы прожили тридцать девять жизней. У вас есть скорбь, у вас есть вина, у вас есть неотданные долги. Специалисты считают, что ваша смерть — не случайность и не самоубийство: вас убили.

— Откуда им знать?

— Может, прежде вы сами были причиной смерти других. Как по мне, на убийцу вы непохожи. Но ведь и те парнишки, которые меня застрелили, тоже не были похожи на убийц.

Она склонила голову набок и ждет твоего ответа.

Ты молчишь. Если ответ и есть, ты его позабыл. Твой мозг выделяет воспоминания, но почему-то не те, что нужно. Ты помнишь свои фотографии и как ты прятал негативы. Доктору Рани это неинтересно, но кому-нибудь наверняка будет интересно.

— Я отдал все долги.

— Точно?

— Кроме тех, что связаны с моими фотографиями. Их должны увидеть. А у меня еще пять лун. Времени хватит.

— Специалисты утверждают, у вас заблокирована память.

Ты опускаешь взгляд на пальмовый лист в царапинах и закорючках. Неужели здесь действительно это написано?

Как-то раз Джаки рассказала тебе о местечке в Котахене, где есть гороскопы всех когда-либо живших. Астрологией Джаки занялась через неделю после того, как завязала с азартными играми (еще через месяц она увлеклась театром).

Легенда гласила, что три тысячи лет назад семь индийских астрологов записали на широких пальмовых листьях биографии всех, кому предстоит родиться. Каждый из этих листьев продавался в Петтахе по цене рулона ткани.

Если назвать время и дату рождения, твой пальмовый лист привезут из пещеры в Индии, и астролог в крахмальной рубашке расшифрует его для тебя. На основе этих вырезанных на листе строк на пали, санскрите и тамильском астролог сообщал девушкам, когда они выйдут замуж, а домработницам — когда они покинут эти берега. Старикам сулил еще долгие годы жизни, калекам — что в один прекрасный день они смогут ходить. А вот дату смерти, как ни странно, этот астролог ни разу никому не назвал.

Ты, помнится, ответил Джаки, что семи мудрецам понадобился бы миллион лет, чтобы написать биографии 5,3 миллиарда душ. И бумаги ушло бы столько, что понадобилось бы вырубить весь лес Синхараджа. И в конце концов оказалось бы, что это бессмысленное занятие.

Все истории повторяются, все истории привирают. Одним — удача, другим — невзгоды. Одни рождаются в домах с книгами, другие растут в болотах войны. И все обращаются в прах. Все истории заканчиваются затемнением.

Голос доктора Рани прорезает твои черные мысли:

— Тут говорится, что вы понесли ущерб. Тут говорится, что вам не следует задерживаться в Междумирье.

— Слушайте, тетя, я вам благодарен.

— Я вам не тетя. Если останетесь здесь, вас заберут.

— Кто?

— Ваш товарищ Сена работает на Махакали. Он использует вас, равно как используют его. Междумирье кишит вампирами, демонами, они черпают силы в вашем отчаянии. Не делайте им такого подарка. Это никому не поможет.

— Сена поможет мне шептать живым. Вы можете меня этому научить?

Ты смотришь на доктора Рани и мускулистых ангелов. Оглядываешься, но Сены в плаще не видно, и ты этому рад. Принюхавшись, ты понимаешь, что Махакали где-то рядом.

— Мне нужно увидеть Сену.

— Вы в своем уме? — спрашивает доктор Рани.

— Здесь все работают на какую-нибудь Махакали. Что с того?

— Вы идиот. Я зря потратила на вас время.

Когда доктор Рани злится, она говорит тихо, совсем как Джаки. Твой отец был другой. И еще она, в отличие от твоего отца, понимает, когда спор окончен.

— Демон вас не сожрет, если сами не поддадитесь. По крайней мере, пока не пройдет семь лун. А у вас осталось всего пять.

Доктор Рани смотрит на тебя строго, но ты понимаешь, что она все равно хочет тебе помочь. А с такими людьми ты всегда обращался хуже всего.

— Я вернусь к вам раньше. Правда.

— Я это же говорила мужу и дочерям. «Правда». Всегда, стоило мне дать обещание, которое не сдержу.

Она, не оборачиваясь, уплывает прочь, к пустой стойке. По пути — все так же не оборачиваясь — направляет пожилую даму к лифту, мальчика — к красной двери. Она не видела того, что видел ты, не делала того, что делал ты. Ей невдомек, что ты боишься идти к Свету не из-за того, о чем позабудешь, а из-за того, что увяжется за тобой следом.

Ты ждешь подходящего ветра, чтобы он отнес тебя на кладбище: там ты пообещаешь Сене любое вознаграждение, которое он пожелает, чтобы он научил тебя шепоту. В ожидании ветра ты наблюдаешь за душами, что плывут к автобусным станциям в Марадане. Прет ты теперь узнаешь по лиловой коже и пузу, демонов — по красным глазам и клыкам, обычных призраков — по смятенному виду.

— Берегись черноглазых, братишка. Они тебе навредят.

Ты опускаешь глаза и видишь леопарда. Не в смысле вооруженного человека, что прячет свою жестокость за названиями хищных кошек. А настоящего леопарда. Шкура его в рубцах, глаза белые.

— Извини, я не понимаю.

— Конечно, не понимаешь.

— Я не знал, что бывают призраки животных.

— И что мне теперь, исчезнуть, лишь бы потешить твое невежество?

— Я не хотел тебя обидеть.

— Однако обидел, — говорит леопард, прыгает на парапет и скрывается в переулке, ведущем к каналам Панчикаватте.

Почему бы и не существовать призракам животных? Разве только у людей могут быть души? Получается, все насекомые, которых ты раздавил, скитаются по семь лун и требуют воздаяния? Неудивительно, что у Помощников такой измученный вид.

Ты ловишь ветер, смотришь на души, изумленно глядящие с крыш на луну. Вспоминаешь всех существ, которых видел Там, Внизу, и в Междумирье. Пролетаешь мимо плаката с мертвым политиком и гадаешь, отчего это у одних есть плакаты, а у других нет даже могил. Во всем этом сумасшествии ты сомневаешься в существовании одной-единственной твари. И ты сейчас не о Боге, он же Любой. Ты о самом невероятном из всех мифических существ — о Честном Политике.

Ты слышал всего об одном таком. Этот господин пришел в политику не из жадности и не из-за выгоды. Дон Виджератне Джозеф Майкл Бандара родился в Кегалле в 1902 году, сын сапожника, в 1919 году выиграл стипендию на обучение в Юридическом колледже Цейлона. Долгие годы защищал в судах работников плантаций, вступил в коммунистическую партию, много работал и этим безвременно свел себя в могилу. Он трудился для угнетенных и всеми забытых, отстаивал интересы рабочих-тамилов, торговцев-мусульман, водителей-бюргеров и поваров-четти. Выстроил в Кегалле две библиотеки, выучил целое поколение детей читать по-английски, изгнал из ратуши вымогателей.

Никогда не брал взяток, не распутничал, не ругался даже в подпитии. Выпивал — что есть, то есть. Даже мифическим существам порою хочется выпить.

Дон Виджератне Джозеф Майкл Бандара умер от инсульта в 1967-м — из-за пристрастия к сигарам и бессонных ночей, посвященных судебному иску. Этот иск навязали ему местные профсоюзы, те самые неблагодарные люди, из-за кого он работал по восемнадцать часов в сутки. Его младший сын, Дон Виджератне Бувенека Сайрил Бандара, в 1977 году стал членом парламента и навеки запомнил отцовский урок, как стать неудачником.