— Будут еще задания?

— Поезжайте по этим адресам, скажите, что проводите перепись населения. Сфотографируйте их. Предложите им бесплатно сделать снимки для удостоверения личности. Бесплатно сингальцы согласятся даже взять тамильскую газету.

— Но это обман.

— Ты за кого, колла?

— Я за того, кто хочет, чтобы ланкийцы больше не гибли.

— Вот и славно. Мы хотим, чтобы эти чудовища мучились. И они будут мучиться.

— Как?

Кугараджа взял фотографию, ты сделал ее в Ванни. Ты ездил туда в качестве всего лишь помощника иностранных журналистов, следовательно, кадры, которые ты сделал, можно было продать тому, кто заплатит больше. КНФПСТМ достались снимки, от которых отказались военные и Associated Press.

— Вы знаете этого человека?

Этот снимок ты сделал у «Тигров», притворившись, будто чистишь камеру. В тот самый раз, когда возил одного противного репортера из Reuters снимать лагерь ТОТИ.

— Это полковник Гопалласварми, — отвечаешь ты.

— Он же Махатийя. Что вам о нем известно?

— Он начальник единственного лагеря «Тигров», где можно фотографировать. И еще к нему прислушивается их командующий.

— Говорят, он плетет заговор против командующего «Тигров».

— Я не слушаю сплетни. Я их только распространяю.

— Этот парень большой шутник. — Кугараджа подвинулся вперед, ты развалился в кресле, скрестил руки на груди. Судя по его взгляду, он и сам был не прочь отколоть шутку. Или расколоть кому-нибудь череп.

Ты закурил, не спрашивая разрешения, потому что этот мужик и возбуждал тебя, и пугал.

— Так за кого ты, колла?

Следуя твоему примеру, Эльза Матанги — инстинктивно, точно собака Павлова, — зажигает сигарету.

— За тех, кто мне платит.

Тебе объясняют, что у КНФПСТМ есть подшефный приют в Вавунии и клиника в Медаваччийи и что военные отказываются обеспечивать их безопасность. Этот самый полковник Гопалласварми управлял Северо-Центральной провинцией и мог обеспечить защиту.

— Мы хотели бы, чтобы вы организовали нам встречу с полковником.

— Я с ним не знаком.

— Вы достаточно с ним знакомы, чтобы возить репортеров к нему в лагерь.

— Это образцово-показательный лагерь. Вроде голливудских декораций. Полковник не общается с посторонними.

— Мы не посторонние.

— Разве КНФПСТМ не опасно иметь дело с ТОТИ?

— Большинство наших проектов на севере и на востоке. И власть там ТОТИ. Вам это уже известно.

То ли внушительный чек, то ли внушительное количество виски в стакане, налитом тебе Кугой, то ли его внушительные предплечья — ты отметил их объем, когда он протянул тебе стакан, — то ли шершавость ладони, коснувшейся твоей спины, но ты вдруг поймал себя на том, что тебе нравится и компания, и разговор.

Проект, связанный с погромами 1983 года, вызывал у них воодушевление, тебя же переполнял страх.

— Вы правда думаете, что сумеете привлечь к ответственности тысячную толпу?

Куга подмигнул тебе — то ли с братской любовью, то ли намекая, что в мыслях у него такая же порнография, как у тебя.

— В любой толпе, пусть самой большой, первым делом нужно бить по лидерам. Это азы.

— Судя по вашим словам, вы или люди серьезные, или глупцы.

— Не всем же быть шутниками, — парировала Эльза.

Они обсуждали так называемое подразделение Махатийи и как раскол в ТОТИ повлияет на тамилов. Эльза сетовала, что ТОТИ превратились в фашистов и затыкают рты прочим тамилам. Куга набросился на нее:

— Единогласное мнение тамилов — удовольствие дорогое. Тамилов оно не спасет. А вот громкий голос, который услышат все, — спасет.

— Доктор Рани высказывалась во всеуслышание, — возражает Эльза. — И ей заткнули рот.

— На чьей вы стороне, Куга?

Ты положил ладонь ему на плечо, но на тебя так посмотрели, что ты тут же убрал руку. Больше не надейтесь, что вам подмигнут, мистер Маали.

— Ваша амма наполовину бюргерша, наполовину тамилка, верно? — спросил он. — Вы полукровка, как я. Но в вашем удостоверении личности стоит фамилия «Кабалана». Скажите спасибо отцу. Сингальская фамилия — лучшее, что он дал вам.

Ты подумываешь обидеться, возразить: вы не знаете ни меня, ни моего отца. Но Куга, конечно, прав. Ты унаследовал от отца фамилию — а еще отвращение к деньгам и к тем, кто ими кичится.

«Большинство социалистов Коломбо не то чтобы любят бедняков. Они просто ненавидят богачей», — говаривал твой дада, точно эта фраза родилась в его великолепном мозгу.

— Я возьмусь за этот проект по 1983 году, — произносишь ты. — Потому что вы мне платите. И потому что я был там. И потому что этому правительству предстоит ответить за многое.

— Осторожнее, колла, — предостерегает Эльза. — За такие слова вас сожгут на костре из покрышек.

— Поэтому я и не могу шпионить для вас за полковником.

— Мы и не просим вас шпионить. Организуйте нам встречу.

— Разве костер из покрышек хуже застенков ТОТИ?

В ту пору, когда смерть казалась тебе маловероятной, ты любил пошутить о ней — впрочем, как и все мы.

Ты взял чеки, обменял их внизу на фишки, там же и проиграл их в покер, потом отыграл в баккару. Ты пошел на железную дорогу, но не нашел никого, с кем бы пообжиматься. Глядя на камни внизу, на этот непрочный больверк[51], не дающий стихии поглотить берег, ты вспоминал, что сказал тебе Куга на прощанье:

— Надеюсь, вы никому ничего не рассказывали о КНФПСТМ.

— Я не очень-то разговорчив.

— И хорошо. В этой стране полно тех, кто много говорит. И мало делает.

— Я никому ничего не сказал.

— И хорошо. Нам не нужна шумиха, чтобы делать правое дело.

Куга протянул тебе руку. Ты пожал ее, он притянул тебя к себе, сдавил твою ладонь в своей. Ты поморщился, а он все не отпускал твою руку, смотрел, как ты корчишься.

— Никто же не хочет, чтобы его сожгли на костре из покрышек, верно?

Куга подмигнул и наконец выпустил твою руку.

Дом в Бамбалапитийи принадлежал матери твоего отца, она оставила его сестре твоего отца, а после того, как твой отец развелся с первой женой, дом перешел к ней. Ты, сын первой жены, вырос здесь посреди плюмерий, спящих собак и родительских войн. Ссоры происходили на кухне, веранде и балконе. Ты прилетел сюда с попутным ветром и узнал, что нынешняя ссора уже выплеснулась на улицу.

На изгибе дороги через три дома от вашего стоит «лансер» Джаки и наблюдает за происходящим издали. В воротах — твоя амма и Стэнли Дхармендран рычат на копов и Эльзу. В машине бушует другая ссора.

— Так, может, в этой коробке ничего и нет, может, это очередной дурацкий розыгрыш Маали?

— Вечно ты все упрощаешь, — парирует Джаки.

ДД сжимает кулаки, хрустит костяшками. Это значит, ему смертельно хочется курить. Девять месяцев назад ты заключил с ним пари, что он не выдержит год без курения, а проигрывать ДД ненавидит больше, чем любит тебя или сигареты. На этот раз к воспоминанию не примешивается боль.

В школе Дилан Дхармендран был членом каждой спортивной команды. Ты ненавидел регби так же сильно, как крикет, но с удовольствием смотрел, как он играет. Он был капитаном команды по водному поло колледжа Святого Иосифа, а ты был приставлен следить за дисциплиной и, поправляя свою белую униформу, подолгу пожирал глазами его блестящее, точно глазурованное, тело.

Когда вы встретились снова — через десять лет после школы, — тело его изменилось, но улыбка осталась прежней, как и смуглая кожа, и привычки тугодума. По шкале от одного до тринадцати он по-прежнему набирал ровно десять. Он понятия не имел, что много лет назад ты о нем мечтал. Когда ты вместе с его кузиной Джаки перебрался в квартиру его отца, он не узнал тебя и толком с тобой не общался.

За шесть мучительных месяцев все это постепенно изменилось. К тому времени ты уже глухой ночью заглядывал к нему в комнату, это последний раз, говорил он тебе, и вы болтали о том, как отправитесь путешествовать. Если вы куда-то вместе ходили, представлялись старыми школьными друзьями, и никто ни о чем не знал — хотя, пожалуй, все всё знали. Он думает, ты где-то в темнице и, если он пустит в ход свои связи в благотворительном фонде, правильно подаст жалобу, тебя тут же освободят. Твой любимый маленький дурачок.