И тогда ты сделал то, что должен был сделать. Ты привязал красную бандану к палке и помахал ею над кустом, она развевалась, точно парламентерский флаг, пропитанный кровью. За три четверти часа этой шумной перестрелки, окончившейся ничем, в твою сторону не прилетела ни единая пуля.

Потом стрельба прекратилась, в лагерь вошла армия Шри-Ланки, те сельчане, кто не сбежал, были мертвы. Боб и Энди тащили тело шотландца Сида — тяжеленного, без сознания; ты держал над головой бандану на палке, будто вожак социалистического маршевого оркестра. Ты поднял руки и выкрикнул на сингальском:

— Мы журналисты-международники! С нами раненый иностранец!

Вы трое медленно вошли в туман, готовясь припасть к земле, если вновь полетят пули. Вас встретили медики, занялись вашим раненым, опросили травмированных. Вас с Энди отпустили — хватило одной красной банданы и двух пресс-карт, — а Роберта отвели на допрос в хижину близ кокосовой рощи. Он пошел без возражений. То ли пережитое превратило его в бесстрашного воина, то ли он от испуга лишился дара речи. Тогда ты не понял, в чем именно дело: за внешней невозмутимостью британцев могут таиться любые секреты.

Вы с Энди шли по кокосовой роще, как вдруг ты заметил, что в хижину ввели еще одного человека. Пленника с черным мешком на голове. Дверь затворилась, ты увидел, что окно открыто, и правильно истолковал освещение и углы обзора. Энди помог тебе забраться на дерево (тебе нужно было влезть повыше). Ты поднес к глазам камеру и выстраивал кадр, когда в хижину вошел третий. Этого ты узнал и прижался к стволу, чтобы тебя не заметили.

Твои глаза отыскали стол с документами, зум позволил разглядеть лица сидящих за столом. В дальнем конце Боб Садворт. Сбоку, уже с открытым лицом, потный, избитый полковник Гопалласварми, он же Махатийя, командир самого крупного подразделения «Тигров». Во главе — командир солдат, только что занявших деревню. Твой бывший босс, майор Раджа Удугампола.

После той командировки Джонни позвал тебя выпить в клубе центра искусств и протянул конверт. Внутри лежал чек — на сумму более крупную, чем ты рассчитывал, — и фотография, сделанная перед самой сильной перестрелкой в Омантаи. Джонни разглядывал тощих парнишек с акустическими гитарами на сцене и тайком, из-под стола, подливал себе пива. У центра искусств не было лицензии на продажу спиртного, но клуб обходил запрет: предлагал посетителям приходить со своим алкоголем, жертвовать деньги на юристов, добивающихся лицензии для клуба, и просил выпивать так, чтобы не было видно бутылок.

— Боб под большим впечатлением, дружок. И Энди тоже. Похоже, моя идея с красной банданой оказалась не так уж плоха.

— Ваш приятель Боб тоже произвел на меня впечатление.

— Слушай. Можешь пока отдохнуть. Съездить в отпуск. Только не шляйся по казино. А как будешь готов, обсудим следующие задания.

— В перестрелке в Омантаи погибли семьдесят мирных жителей-тамилов. У меня на глазах дети истекали кровью. Но я сфотографировал не их, а вот это.

— Большие задания. Большие деньги. Хватит нам истекающих кровью детей.

Снимок был ничем не примечательный. Полковник уводит прочь женщину в сари в самом начале перестрелки — и только. Женщина смотрит в камеру, будто заметила тебя, притаившегося на дереве. Ты поймал ее в тот миг, когда она прикрыла голову концом сари, но слишком поздно, ты увидел ее лицо, даже сквозь клубы пыли было заметно, какая она красавица.

— Это полковник Гопалла-как-бишь-его? Махатийя?

— А это, видимо, его любовница.

— Так он нарушает приказ Верховного «никакого секса, пожалуйста, мы же командующие „Тигров“»? Наглец.

— Это слухи, их распускают военные. Я уверен, что и сам Верховный не стесняет себя целибатом. Это всего лишь уловка, чтобы террористы-смертники не заводили себе подружек.

— И все равно снимок ценный.

— Что говорил Боб?

— Учитывая, что Махатийя и Верховный, Прабхакаран, не ладят друг с другом…

— Бобу виднее. У него был долгий разговор с полковником.

— Рад за него. У тебя есть еще какие-нибудь снимки на продажу?

— Не для вас.

Вы прятали бутылки за старым номером газеты «Айленд», страничкой новостей ты отгонял мух от свинины со специями. В новостях были сообщения о мирных соглашениях и рассуждения о том, что индийская армия, возможно, удвоит свой контингент на ланкийской земле.

— Наши ребята из разведки считают, что ты способен на большее, чем быть простым помощником, — сказал Джонни. — У тебя большое будущее. Не загуби его.

Он по-прежнему таращился на парней в баре; Джонни знал, что не может к ним подойти даже в таком месте, как это.

— То есть Боб не сказал вам о разговоре с полковником?

— Я еще не общался с Бобом.

— Для человека, чья профессия — врать, вы исключительно скверный лжец, Джонни.

— А тебе, между прочим, хватит якшаться с ДВП. Нет зрелища более жалкого, чем коммуняка из среднего класса.

Джонни переменил тему; это значило, что разговор окончен.

— Не то чтобы я не сочувствовал им. Мы все через это проходили. Я, может, очень радовался, когда вьетконговцы наваляли янки. Я, может, даже оплакивал коммунистов, убитых в Индонезии[68]. Я ни минуты не сомневаюсь, что капитализм удушит нас всех. Но мы должны смотреть правде в глаза, дружок. Активнее всех коммуняк убивают сами коммуняки. Только бог убивает больше, чем Сталин, Мао или Пол Пот.

— Золотые слова. — Ты глазел на официанта в обтягивающей футболке.

— Поговаривают, будто полковник Гопалла-Махатийя собирает конкурирующее подразделение. Бунт против Верховного. Боже упаси, дружок!

— Не настолько полковник глуп, чтобы бросить вызов Прабхакарану.

— Похоже, государственная цензура не пропустила историю о деревне ТОТИ. — Джонни вперил в тебя пристальный взгляд.

— Для Боба это удобно. Можно называть себя репортером, а репортажей не делать.

Ты смотришь Джонни в глаза. Вы молча таращитесь друг на друга, группа на сцене устраивает незапланированный перерыв.

— Ты мне хочешь что-то сказать, Маали?

— Если бы у меня была фотография, на которой Боб, полковник Бунт и майор Раджа Удугампола мирно беседовали с глазу на глаз… Сколько вы дали бы за нее?

Джонни хмурится, качает головой.

— Но у тебя нет такой фотографии, красавчик.

— Откуда вы знаете?

— Потому что за такие снимки убивают. А ты любишь жизнь куда больше, чем фотографии.

— Они подошлют ко мне шотландца Сида? То-то славный расход ваших средств.

— Никого они не подошлют. За тобой будут охотиться и военные, и «Тигры» с гранатами. Даже не шути о таких фотографиях, Маали. Лучше бы ты шутил.

— Разумеется. — Ты спрятал чек в карман. — Я побывал на грани смерти и принес оттуда только красную бандану. И сердце в крови.

Ты хочешь спросить вселенную о том, о чем хотят спросить вселенную все люди. Зачем мы рождаемся, зачем умираем, зачем вообще это все? А вселенная в ответ: «Не знаю, придурок, уймись уже со своими вопросами». После смерти ничего не понять, равно как и до смерти, в Междумирье всем правит случай — так же, как Там, Внизу. Вот мы и выдумываем истории, потому что страшимся темноты.

Ветер доносит твое имя, ты мчишь на призыв сквозь воздух, сталь и бетон. Ты пролетаешь над Островом рабов, с каждого порога доносится шепот: «Алмейда… Малинда…» Потом ветер дует по оживленным улицам Дехивелы, ты слышишь новые голоса: «Дэвэпэшник… активист… Алмейда… Маали… исчез…»

С Острова рабов до Дехивелы одним духом, быстрее, чем на вертолете. По крайней мере, смерть избавила тебя от пробки на Голл-роуд, от водителей на Парламент-роуд, от блокпостов на каждой улице. Ты минуешь рассеянных прохожих на убогих столичных улочках, смертных братьев и сестер драгоценных усопших и быстро забытых. Ты лист на ветру, тебя увлекает прочь незримая сила, и ни противиться ей, ни управлять ею ты не можешь.