Ты возвращаешься в «Пегас», видишь Джаки за столом для блек-джека; похоже, она собирается провести здесь вечер, заказывает джин, курит сигареты, тебе тоже охота курить. Ты пытаешься нашептать ей кое-что, но вы оба бодрствуете. Ты пытаешься угадать ее мысли, Джаки делает ставки, считает карты, как ты ее учил, но делает это скверно.

Ты подплываешь к покерному столу, там Парень из Пакистана играет по-крупному с израильтянами. Молодой, невысокий, пухлый, бритоголовый, в бейсболке, Парень из Пакистана не жалел фишек и всегда выручал тебя, если тебе случалось зарваться. Он открыл тебе счет и напоминал об этом всякий раз, как ты садился за игорный стол.

— Тут нет камеры? — спрашивает он, оглядев сперва потолок, потом стены.

— Откуда бы ей взяться? — говорит Яэль Менахем. — Разве что у тебя в этой дурацкой кепке.

Яэль Менахем крупный и громкоголосый, его деловой партнер Голан Йорам коренастый и молчаливый. Еще за столом сидят двое китайцев, они притворяются, будто не знают английского. Некоторые говорят, что они родственники Рохана Чанга, босса казино, и следят за теми, кто играет по-крупному. Ты резался с ними в покер в тот последний вечер, когда еще дышал, но не помнишь, выиграл или проиграл.

— Пойдем отсюда, — говорит Парень из Пакистана. — Здесь воняет соевым соусом.

Китайцы за столом азартно перебивают ставки друг друга и не обижаются на его замечание. Израильтяне и пакистанец выходят с бокалами на террасу.

— Мы видели последний список. — Голан Йорам закуривает сигарету.

— И?

— Дайте нам аванс семьдесят процентов, и мы всё достанем.

— Всё?

— Вам нужны «Скады», мы их достанем, брат.

Менахем косится на официанта, тот ставит пепельницу на стол.

— Вы раньше имели дело с полковником Махатийей? — шепотом спрашивает Менахем.

— В этой стране каждый, у кого есть оружие, имеет дело со мной, — отвечает Парень из Пакистана, прихлебывая апельсиновый сок. — Даже не сомневайтесь.

— Интересно, — говорит Менахем. — Мы вообще-то в кинобизнесе. И эта сфера для нас новая.

— Вы скромничаете.

— Да. А я не привык скромничать. И мне не нравятся ваши цены. Восемьдесят процентов нам нужно вперед.

— Мне понравился этот ваш фильм про ниндзя.

— Который? «Входит ниндзя» или «Ниндзя 3: Дух ниндзя»?

— «Ниндзя в США».

— Это не мой, — говорит Менахем.

— Или все-таки «Входит ниндзя». Класс. Замечательный боевик.

— Фильм говно. Но денег-то заработал, так ведь?

— Да, он принес хорошую прибыль, — подтверждает Йорам.

Парень из Пакистана протягивает листок, Йорам изучает его, качает головой.

— Так не пойдет. Откуда такие цены?

— Это рыночные цены.

— Это цены «Хамаса» и «Хезболлы». За такую цену вы получите советский хлам. За такую цену вы получите говно из Никарагуа. Или увеличивайте бюджет, или, увы, ничего не выйдет.

— Разумеется, моему клиенту понадобятся рекомендации.

— Вот вам моя рекомендация. — Менахем показывает ему средний палец.

— Позвольте задать вам вопрос. При всем уважении. Вы вообще раньше вели бизнес на этом рынке?

— Разумеется.

— Правительство?

— Возможно.

— «Тигры»?

— Не исключено.

— ДВП?

— Никогда.

— А наш приятель-игрок, который пропал без вести?

— Кто?

— Вы знаете кто.

— Он был хиппи и педик. Хиппи и педики умирают. Мы тут ни при чем.

— Рад это слышать, — говорит Парень из Пакистана.

Ты уплываешь на крышу отеля «Лео», уже ночь, но казино еще открыто. Ночь никак не угомонится: машины глохнут, бродячие псы рычат, игроки в баре убеждают себя, что уж сегодня-то непременно сорвут банк. Ты никогда не отличался оригинальностью, ни при жизни, ни после смерти. Призраки только и делают, что слоняются там, где умерли. Это так же банально, как ошиваться возле могилы или бродить по своему прежнему дому. И так же бессмысленно.

Джаки сидит за столом одна, ей принес апельсиновый сок официант, похожий на быка, ты попробовал его в тот последний вечер, когда у тебя еще было дыхание. Джаки думает, что одна, и не видит ни тебя, ни самоубийц, они сидят на крыше в кружок — точнее, в удавку — и глядят на луну.

В три часа ночи на крыше отеля «Лео» царит умиротворение, не считая самоубийц, что висят на карнизе. Первый — густо накрашенный трансвестит средних лет в кандийском сари, цепях и браслетах.

— Я сделал это с тоски. Как и большинство из нас, видите ли. А еще потому, что я был буддистом. Я счел, что реинкарнация дешевле, чем перемена пола.

— Почему вы не ушли к Свету?

— Я всю жизнь провел в Междумирье, — отвечает она, бывший он. — Может быть, здесь мне и место.

Мужик в сари проходится вдоль карниза, как манекенщица по подиуму, приседает на корточки, смотрит вниз с головокружительной высоты на парковку или свалку мусора (в зависимости от капризов ветра). Крыша кишит призраками, большинство не местные, большинство самоубийцы, судя по желто-зеленым глазам и неумолчному бормотанию.

Ты кое-кого узнаешь, ты видел их несколько лун назад, когда Сена и доктор Рани поспорили из-за твоей никчемной душонки.

Девушка в галстуке, сгорбленная, с вонючей кожей (такое чувство, будто ее тушили в океане со времен короля Бувенекабаху) беседует с кем-то поблизости. Ты плаваешь во влажном воздухе и подслушиваешь. Это занятие теперь удается тебе лучше прочих.

Как и любое сборище невыносимых зануд, чей круг интересов узок, эти самоубийцы толкуют о самоубийстве.

— Почему Шри-Ланка на первом месте по самоубийствам? — вопрошает девица в толстых очках. — Неужели мы настолько более унылые или жестокие, чем весь остальной мир?

— Какая, на хрен, разница? — спрашивает согбенная фигура; дама с косичками сигает с карниза.

— Потому что уровень образования позволяет нам осознать, насколько мир жесток, — говорит школьница. — А уровень коррупции и неравенства не дает это изменить.

— И у нас легко раздобыть гербициды, — подхватывает горбун.

Ты паришь над ними и подслушиваешь. Видишь пять детей-солдат из числа «Тигров», их привезли в Коломбо на допрос и реабилитацию. В тюремном дворе они отыскали черный дурман и заварили чаек на всех пятерых. В загробном мире им очень нравится («никто на нас не кричит, не командует нами»), они прыгают с крыши весело, как трехлетки.

Толпа на крыше не дает усомниться в том, что уровень самоубийств на Шри-Ланке действительно очень высок: здесь старики, молодежь, люди средних лет, мужчины, женщины и все, кто между; брошенные любовники и любовницы, разорившиеся фермеры, беженцы от неудавшихся революций, жертвы изнасилований, студенты, завалившие экзамены, немало и тайных гомосексуалов. Все подплывают к краю крыши и ныряют вниз.

Тайные гомосексуалы подплывают поболтать с тобой, но тебе неинтересны некрасивые парни, тем более что ты и сам перестал быть красивым мужчиной. Заметив, что горбун пялится на тебя, ты подлетаешь к нему.

— Я повесился в порту Коломбо, когда португальцы сожгли мой корабль. Я утопился в Дияванна Ойя, когда лишился своих земель. Без денег не стоит жить. Если бы мог, я бы снова убил себя. Просто чтобы покончить с этим.

— Почему никто из них не уходит к Свету?

Горбун с обиженным видом сплевывает жеваный бетель. Ты провожаешь его взглядом.

— А вы почему?

— Я не убивал себя.

— Точно?

— Я пробовал, когда мне было четырнадцать. Но у меня не получилось, и больше я не пытался.

— Даже для самоубийства необходимо упорство.

— Видимо, Свет очистит вас от грехов и позволит начать сначала.

— Вы Помощник? Если так, то идите в жопу.

Ты смотришь на незнакомца, чье лицо ты почти не видишь, чью историю почти не понимаешь, и задаешь ему вопрос, который не мог выдавить из себя с тех самых пор, как умер:

— Если я помог умереть тем, кто хотел умереть, получается, я убийца?

— Откуда вы знаете, что они хотели умереть?