— Сэр, это трогательно, но у нас есть дела.

— Мне нужно их повидать.

— Я спас вас не для того, чтобы болтать байлу[25].

— Я не просил меня спасать.

— Никто ничего не просит. Никто не просит, чтобы его родили бедным, больным или педиком.

— Я не педик, — говоришь ты, как не раз говаривал прежде.

— Хаму сошел с ума, когда его сбросили с крыши? Или на очередной нарковечеринке в седьмом районе Коломбо?

— Я живу во втором. Кто говорит, что меня сбросили с крыши?

— Посмотрите на себя, вы же ломаный-переломаный. Видимо, и мозги тоже всмятку.

Ты оглядываешь себя, но замечаешь только отсутствие сандалии. Ни дать ни взять Золушка, разве что сводным сестрам из Миссури в смысле испорченности до тебя далеко.

— Все годайи[26] завидуют Коломбо-7. Мне приходилось горстями глотать таблетки, чтобы вытерпеть эти дурацкие вечеринки.

— Вы не помните, как вступили в ДВП, верно?

— Я не помню, как умер. Не помню, кто меня убил. Не помню, чтобы меня сбросили с крыши.

— То есть вам интересно только фотографировать бедняков, а не помогать им.

— О'кей, о'кей. Если я помогу тебе, ты перестанешь читать мне нотации?

— Конечно.

— И поможешь мне?

— Почему бы и нет?

Ты уже привыкаешь кататься на ветре, хотя и с трудом объясняешь это себе. Как будто сила тяжести — автобус, а ты висишь на ступеньке. Как будто задерживаешь дыхание, пока дыхание не начинает держать тебя. Как ковер-самолет, только без ковра. Ты паришь, как пьяненький атом. Но какой же ветер принесет тебя к ДД?

— Когда ваш труп кромсают на части, уже неважно, какой вы марксист — студент университета или завсегдатай кофеен. Либерал из простых или из буржуа. Все равно вас обгадят мухи и сожрут черви.

Мусорный плащ трепещет за спиной Сены. Он похож не на супермена, а на сломанный зонтик.

— И куда мы теперь? — спрашиваешь ты.

— К дереву мара[27] на окраине кладбища.

— Зачем?

— Я помогаю вам.

— Как?

— Я не верю почти ни во что. А в деревья мара — верю.

Ветки дерева мара простираются над густой травой и опрокинутым валуном. На каждой ветке кто-нибудь да висит, вцепившись когтями. Крысы, змеи, хорьки прячутся средь надгробий. Вокруг много теней, есть где спрятаться, хотя, казалось бы, никто из присутствующих не отбрасывает тени. Сена лезет на свободную ветку, ты следуешь за ним.

— И зачем мы здесь уселись? — спрашиваешь ты.

— Деревья мара ловят ветер. Как радиоприемник — частоты. И священные фикусы, и баньяны, да и, наверное, вообще любые высокие деревья, которые дуют ветер.

— Я думал, это ветер дует на деревья.

— Ваш дедушка думал, что Земля плоская. Вы хотите стать призраком или вампиром?

— А какая разница?

— Призраки летают по ветру. Вампиры направляют ветер.

— Что мы здесь делаем?

— Если вы успокоите ум, вы услышите, как вас окликнут по имени. Если вы услышите свое имя, сможете пойти туда. Сделайте это, пока ваш труп, так сказать, еще свежий. Через девяносто лун всем будет плевать на вашу задницу из седьмого района Коломбо.

— Мне больше нравилось, когда ты называл меня «сэром».

Ты фыркаешь, обводишь взглядом медитирующих духов. Сидящие на деревьях бормочут, раскачиваются туда-сюда. Сразу и не поймешь, кто медитирует, кто бьется в судорогах.

— Успокойте ум и слушайте, — говорит Сена.

— Последний раз я медитировал в 1970-е, — отвечаешь ты.

— Медитация только для тех, у кого есть дыхание.

— Тогда что я слушаю?

— Свое имя. Вы и это забыли? «Ловя твое имя, казнюсь я стыдом потаенным»[28].

— Где ты выучил эти стихи?

— Я учился в колледже Шри Бодхи, почему бы мне и не знать стихи?

— Ну а сейчас-то ты чего злишься?

— Слушайте!

Солнце начинает заходить, и свет принимается за свои фокусы. Похоронные процессии рассеиваются, и вот уже новые катафалки катят к новым могилам. Ты безмолвно и неподвижно вслушиваешься в песню в своей голове. Но ее нет. Нет ни Элвиса, ни Фредди.

Стоит тебе оглянуться, как дерево изменяется. Кора обретает иной оттенок кофе, листья в крупинках золота, кроны — то дождевой лес, то мох. Быть может, это игра света, или твоего воображения, или ни то ни другое.

В знойном воздухе слышно, как стонут машины, зевают собаки, скользят призраки. Ты избавляешься от мыслей, и к тебе приходят лица, эти лица ты узнаешь, но не помнишь имен. Здесь и высокий белый мужчина, и мужчина в короне, и темнокожая дама с рубиновыми губами, и усатый парнишка.

Лица превращаются в игральные карты. Туз бубен, король треф, дама пик и червовый валет мелькают перед тобой, и ты наконец слышишь. Сперва шепот, потом слово, потом несколько слов, потом миллионы. Шепотки сплетаются друг с другом, у одних выходит гармония, у других — белый шум.

Потом как муравьи с микрофонами, ползающие по трупу. Потом как галька в пластмассовых коробках, которые трясут ужасные дети. Потом как португальский, голландский и тамильский, на которых говорят одновременно. Воздушные волны полнятся ругательствами призраков. Голоса их шипят в эфире, визжат во вселенной, ревут на свободных частотах.

А потом ты слышишь имя. Его говорят один раз, затем повторяют, затем кричат:

— Его зовут Малинда Алмейда. Он работает в британском консульстве.

— Мы не знаем никакого Лоренцо Алмейды.

— Вы считаете, это шутка? Малинда Алмейда. У меня письмо от министра Стэнли Дхармендрана. Будьте добры, проверьте.

Ты узнаешь этот голос, тебе не раз доводилось слышать его раздраженным. Ты оглядываешься, и дерево превращается в мазки кисти, импрессионистское полотно — сплошь зелень и золото, глазу не на чем задержаться. Рядом с тобой товарищ Сена Патхирана, он улыбается. Шутливо отдает тебе честь, и ты исчезаешь на его мертвых глазах.

— Его полное имя Малинда Алмейда Кабалана, — говорит молодой человек с волосами торчком. — Вот копия его удостоверения личности. Будьте добры, проверьте.

— Тут написано Малинда Альберт Кабалана, — отвечает заместитель суперинтенданта полиции. — Вы не знаете, как зовут вашего друга?

— Да, — подхватывает старая дама в углу. — Отца звали Берти. После ухода отца он изменил имя.

— Мы воспользуемся тем именем, что указано в его удостоверении личности, — говорит детектив за столом.

За последний год полицейские участки Коломбо навидались плачущих матерей и отцов, которые пришли справиться о сыновьях и дочерях, не вернувшихся домой. В оживленные дни обезумевших от тревоги сгоняют в душные коридоры, очередь тянется, насколько хватает глаз.

Три матери в коридоре обливаются потом, но уже не плачут. Красивый парнишка, наклонившись над столом, показывает полицейским фотографию. Молодому человеку с волосами торчком и двум женщинам с непохожими друг на друга сумочками удалось обойти эту бескрайнюю очередь.

— Я Дилан Дхармендран. Мой отец — министр Стэнли Дхармендран, — говорит красавчик. — Это мать Малинды. Это его подруга. Со вчера утро, его нет.

ДД говорит на сингальском так же, как Махагама Секера[29] — на африкаансе. И когда нервничает, забывает о синтаксисе.

— Извините, но ничего нельзя сделать, — отвечает стоящий в дверях заместитель суперинтенданта. — Вы должны нас понять. Мы можем объявить его в розыск лишь через семьдесят два часа.

— Его арестовали? — спрашивает девушка в красном. — Будьте добры, проверьте.

У девушки серебряные сережки, черная помада, черная тушь течет по щеке. Девушка кутается в куртку — в кабинете сквозняк, хоть все окна закрыты. Ты вплываешь на сквозняке и садишься на подоконник.

— А вас как зовут, можно узнать? — спрашивает женщина постарше и берет девушку за плечо.