Джаки на пляже в Унаватуне смотрит, как ты делаешь массаж ДД. Тот бросает на тебя сердитый взгляд.

— Иди сделай массаж Джаки. Или она снова насыплет мне соли в мороженое.

Интересно, чей это сон. Это мой ДД или тот ДД, который снится Джаки? И почему всякие чудики на этом пляже таращатся на меня?

— Люди во сне не те, кем кажутся, — поясняет доктор Рани. — Особенно люди в чужих снах.

Ты делаешь Джаки массаж, шепчешь ей на ухо.

Доктор Рани напоминает:

— Образы — хорошо. Слова — нет. Если хотите, спойте ей песню.

Интересно, кто шепчет на ухо доктору Рани, думаешь ты, и кто шепчет на ухо тем, кто шепчет ей на ухо, и до какой степени наши мысли суть то, что нам нашептали.

— Король и дама. Найди короля и даму. Кого никто не слушает. Ты знаешь, где они.

Ты снова в комнате, по запаху и беспорядку ты догадываешься, чья она.

— Какой я тебе гомик. Посмотри, какой у меня бардак. Гомики все аккуратные.

— Не называй их так, колла. Дурацкое слово. — Вы оба голые лежите под одеялом, ДД спиной к тебе, ты дышишь ему в затылок, твои руки блуждают по его телу. — Я не гомик, ты не педик, мы не понная. Мы красивые мужики, которым нравятся смазливые парни.

— Ты сказал Джаки? — спрашивает он.

— Скажу, — обещаешь ты.

— Ненавижу эту долбаную страну. Мы только и делаем, что обсуждаем других.

— А что бы ты хотел обсудить?

— Гонконг.

Сначала Гонконг. Потом Токио. Когда ДД привык к тому, что он парень, которому нравятся красивые мужики, зашла речь и о Сан-Франциско.

Вы в Яле, Джаки с другими двумя девицами дрыхнет в палатке, вы с ДД балуетесь в домике на дереве.

— Столице нет дела до того, что творится на севере. А знаешь почему?

— Потому что людей не заботит, если с другими беда: главное, чтобы не с ними.

Ты прикусываешь его мочку и бормочешь:

— Помоги Джаки найти короля и даму.

Ты убедил его, что если он примет себя таким, какой есть, то станет счастливее, даже если никому не расскажет. Ты убедил его переключиться с корпоративного права на экологию. Когда ты вернулся из Маннара — пленку конфисковали, гонорар урезали, вдобавок ты подвернул ногу, — ДД сделал тебе спортивный массаж и сказал: «Однажды ты с ностальгией вспомнишь этот день. Сейчас тебе кажется, что дела хуже некуда, но потом ты поймешь, что это были еще цветочки».

ДД нечасто оказывался прав, но в тот раз он попал в точку. Ты снова в бассейне, в нем плавают другие. Доктор Рани обнимается с высоким седым мужчиной.

— Сны кончаются. Вы сказали все, что хотели?

Ты понимаешь, что не сказал ни слова, и ныряешь обратно. На этот раз бассейн углубляется, вихрится водоворотами, тебя утягивает в реку фотографий и выбрасывает на берег. Здесь лежат тела, одни спят, других нюхают кошки. Ты ползешь к красному ковру, он тянется к шатру, где на троне сидит женщина, на табуретах — какие-то люди в забавных нарядах, ансамбль играет песни Джима Ривза.

Двор покрывают фрески в стиле настенной живописи в Сигирии. Но на этих не голые по пояс женщины, как на знаменитых фресках с изображениями конкубин, позирующих al fresco[85]. На этих фресках журналисты со связанными руками, активисты в рваных рубахах, дикторы со сломанным носом. Пленные знаменитости, чьи трупы так и не нашли. Фотографии, которые ты делал для Короля, тот присвоил негативы и не заплатил тебе за них. Майор Раджа Удугампола, как и прочие твои работодатели, Дама Эльза и Туз Джонни, кое-чего не знал. А именно — что в твоем Nikon пленки не по тридцать два, а по тридцать шесть кадров. То есть четыре кадра из каждой пленки оставались у тебя, ты вырезал негативы без ведома работодателей.

На троне сидит Лакшми Алмейда Кабалана, твоя дражайшая амма. На коленях у нее нечто похожее на пушистого зверька, но на самом деле это заварочный чайник. Ты оглядываешь придворных. Взгляд твой падает на троих европейских туристов в гавайских рубашках. Ты опускаешь глаза и видишь вместо привычной куртки-сафари яркий наряд. В руке у тебя шутовской посох.

— Большинство людей во снах призраки, как и вы, — как по заказу, поясняет голос доктора Рани. — Некоторые заблудились в пейзажах снов, то являются людям, то исчезают.

Ты приближаешься к трону, твоя мать разражается рыданиями — пока ты был жив, такого за ней не водилось. На коленях у нее не пух, не зверек, не заварочный чайник, а пачка писем.

— Я думал, ты их выбросила.

— Так и есть. — Она сморкается в расшитый платочек. Королевский наряд ей очень идет, куда больше, чем те халаты, в которых она ходит дома. — Я их даже не открывала.

— И не подумала, что они могут быть нужны мне?

— Он знал, что нужен тебе. И все равно ушел. А потом Бог его прибрал. А потом Бог прибрал и тебя.

— Я не виделся с ним. Я тебя обманул. Мы три раза говорили по телефону, один раз он прислал мне письмо.

Ты наврал ей, что встретился с Берти Кабаланой, его второй женой Далрин, их двумя дочерями, твоими подружками по переписке, за праздничным обедом в Миссури на День благодарения. Что он пожаловался тебе, как устал от нее, и вы смеялись над этим за индейкой с клюквенным соусом. Ты специально все это выдумал, чтобы ранить ее. Потому что, если бы ты признался ей, что он умер, пока ты летел в самолете, а его убитая горем семья не нашла для тебя слов, твоя мать разразилась бы очередной благочестивой тирадой о воле Божьей.

Видимо, твой отец писал тебе дважды в год с тех самых пор, как ушел от вас в 1973-м. В 1984-м ты обнаружил одно из его писем в помойном ведре под чайными пакетиками. Мать потом призналась, что поступила неосторожно: обычно она выбрасывала письма у себя на работе, в турагентстве.

— У меня остался лишь ты, — пачка писем исчезла с ее коленей, — как напоминание об этом эгоистичном ублюдке.

Твоя мать никогда не ругалась — только если говорила о твоем отце.

— Я-то чем виноват?

— Это он ушел. Не я. — Королева повысила голос, придворные загомонили. — С тобой бывало непросто, но я не сдалась. Нельзя взять и уйти, а потом прислать открытку на день рождения, разыгрывая благородство.

В свой четырнадцатый, пятнадцатый и шестнадцатый день рождения ты сидел возле телефона и ждал звонка из Миссури. А в семнадцатый день рождения целовался с красавцем в костюме, и тебе было на все плевать.

— Он уже не увидит, как ты превращаешься в него, — кричит твоя мать, двор взрывается криком, ты слышишь шепот.

— Скажи правду, амма. Ты родила, чтобы спасти свой брак. Все остальное выдумки.

— Сны заканчиваются. Возвращайтесь на поверхность.

Ты на краю облачного бассейна, доктор Рани прощается с двумя девочками-подростками и седовласым мужчиной. Слышится песня, поет ее Джим Ривз, она называется «Сейчас или никогда». Ты откуда-то знаешь, что лучше всех эту песню исполняют король рок-н-ролла и Queen, — и вдруг оказываешься в той же комнате, что и в начале.

— По правилам хорошего тона сон покидают так же, как в нем очутились. В знак уважения к тем, кто следует за вами, и к тем, кто спит.

В этот миг Джаки просыпается на твоей кровати. Она мурлычет себе под нос «Сейчас или никогда», но не версию Элвиса или Джима Ривза, а ту, которую спел Фредди, ее еще разместили на обратной стороне знаменитой пластинки, Джаки вытаскивает коробку из-под твоей кровати, достает оттуда пластинки, «Его рука в моей» Элвиса и «Горячее пространство» Queen — два ужасных альбома прекрасных певцов.

Джаки лезет в обложку пластинки, обнаруживает записку, сделанную твоей рукой, из обложки выпадают крупные темные квадратики конфетти. Негативы сыплются на колени Джаки, черные, с острыми краями, на некоторых — призрачные белые фигуры в странных позах. Ты обнимаешь ее, она этого не чувствует, и напоследок шепчешь ей на ухо: «Джакийо. Прости меня за всё. Пожалуйста, сделай тысячу копий с негативов и расклей по всему Коломбо».

С краю пейзажа сна маячит доктор Рани. Убирает волосы в узел, прячет блестящие от слез глаза. Ты наблюдаешь за тем, как другие духи влетают в чужие сны и вылетают обратно. Призраки разных форм, размеров и цвета глаз.