У министра в машине есть телефон — и это притом, что далеко не у всех в этой стране есть телефон дома. Министр говорит в этот кирпичик, и тебе нет нужды слышать, что ему отвечают.

— …знаю, знаю. Но я смотрю на вещи объективно. Исключительно с точки зрения закона. Для вас это дело личное, Дхармендран. Однако необходимо сохранять беспристрастность. Ставить на первое место государственные интересы.

— …да, Стэнли, эти так называемые трупы все еще у ООН. Бред, конечно. Надо потребовать их назад. Как только нам их вернут, мы сами, как полагается, установим личность.

— …некоторые снимки из этой коробки меня тревожат. Мои юристы занимаются этим делом. Я не позволю себя обманывать. Некоторые фотографии — военная тайна. Вряд ли их публикация принесет пользу стране.

— …1983-й? Да, кажется, там были снимки и этого года. Едва ли сейчас имеет смысл их обнародовать. Я знаю, вы со мной согласитесь.

— …послушайте, Стэнли, мне нужно работать. Как только мне вернут снимки, мы с вами встретимся, обсудим каждый по отдельности, и вы мне скажете, как поступить.

— …нам нужно ваше участие, Стэнли. Пусть это страна сингальцев, но мы заботимся обо всех. Это приоритет. Всеми великими нациями правили железной рукой. Великобритания, Франция, Япония, Германия, да хоть нынешний Сингапур.

— …я же сказал вам, я занят. Я вам сообщу, как только вынесу вердикт. Даю слово.

— …знаете, Стэнли. Это худшее время для Шри-Ланки. Мой астролог говорит, сейчас черная луна. Время Раху, апале[79]. Пусть ООН приезжает, учит нас жить, но что они делают в Южной Африке, Палестине, Чили? Никто, кроме нас, не решит наши проблемы, я прав?

«Бенц» проезжает по кладбищенской парковке, останавливается в тени близ высокой трубы. Мужчины в черном выходят, открывают обе дверцы, тебе кажется это странным. Неужели министр намерен выйти с обеих сторон одновременно? Водитель ныряет в салон, забирает с заднего сиденья коробку, министр вылезает через левую дверь. Ты и не заметил, как очутился рядом с ним.

— …у меня дела, Стэнли. Я позвоню вам, как только что-то узнаю.

Телохранитель — тот, который не военный и не полицейский, — открывает багажник, достает джутовый мешок, и тебя вдруг посещает чувство, будто кто-то прошел по твоей могиле, да еще и насрал на нее. За тобою Сена и студенты-инженеры из Моратувы и Джафны, какие-то мертвые «Тигры» и прочие призраки, тебе незнакомые. Тебя сюда привлекло в мгновение ока не только твое имя, но и кости в мешке.

— Так-то вы оделись на похороны? — шутит Сена. Плащ на нем длиннее прежнего, волосы торчат, зубы неровные, острые. — Идем к скорбящим.

По бокам от министра двое в черном, в тени демон. Один охранник держит мешок, второй — разваливающуюся коробку, помеченную стритом с тузом. Обычно выигрышная комбинация, но явно не сейчас.

Ты, не сдержавшись, бросаешься на министра, царапаешь его лицо, горло, спину. Демон министра встает между тобой и хозяином, отталкивает тебя. Ты отлетаешь к «бенцу», в объятия Сены, холодные и, как ни странно, успокаивающие. Министр проходит мимо трех припаркованных грузовиков и мужчин в саронгах, поливающих их из шлангов.

— Я могу вам помочь убить ваших убийц, — шепчет Сена тебе на ухо.

У входа в крематорий — Ранчагода и Кассим. Они отдают честь министру.

— Всё чисто? — спрашивает Сайрил.

— Да, сэр, — отвечает Кассим.

— Да, сэр. Почти, — говорит Ранчагода.

— Комендантский час скоро закончится, — произносит министр Сайрил. — Надо успеть.

В воздухе меньше дыма, пахнет уже не горелой плотью, а скорее, бочками с химикатами, которые должны заглушить этот запах. От семидесяти семи тел остались тлеющие уголья, слабеющее зловоние и тень, невидимая живым. Перед жерлом печи стоит каталка. Человек в черном кладет на нее мешок. Второй ставит коробку на мешок, коробка падает.

Твои кости, твои фотографии отправляют в печь. Министр разворачивается и со вздохом идет к машине. Демон министра прыгает на капот, смотрит на тебя, пожимает плечами и отдает тебе честь.

Ты не знаешь, долго ли смотрел на дым. Да и не только ты. Один ты был недолго. Семьдесят семь привидений глазеют на уголь и пепел, некогда служивший вместилищем их душ; зрелище это вселяет покой не больший, чем если сидеть во дворе в плетеном шезлонге и смотреть, как горит твой дом. Стенания уже стихли, даже вороны и летучие мыши молчат.

Шепот бьет тебя между ушей, как почти всегда. Голова Сены близ твоего плеча, голос возле твоей мочки:

— Соболезную вашей утрате.

— Отстань.

— Им за это ничего не будет. Карма — полная хрень.

Тебя сотрясает дрожь. Голос Сены хрипит, точно, когда был выше, он раздвоился и теперь звучит на соперничающих частотах.

— Меня ждет очередная речь?

— Знаете, босс, в чем беда кармы?

— Сена, у меня нет настроения.

— В предположении, что так и должно быть. Вот мы ничего и не делаем: дескать, пусть карма идет своим чередом. Это так же бессмысленно, как говорить «иншалла».

— Твой труп тоже поджарили?

— Такое равнодушие привилегированным только на руку. Вон тот калека в прошлой жизни сломал кому-то ноги. Так ему и надо. Эти крестьяне в прошлой жизни были транжирами и теперь голодают. А тот владелец фабрики некогда был бодхисатвой щедрости. И заслужил все свои дома. Если я буду мыть его «порше», быть может, его варам передастся и мне.

— Не разговаривай со мной. Я не могу шептать живым, не могу никого привести к моим негативам, не могу отыскать моего убийцу. А ты просто болтун.

Шрамы и синяки на теле Сены выглядят даже стильно, точно их нанес татуировщик.

— Буддизм внушает бедным мысль, будто бы там, где они есть, им самое место. Якобы таков естественный порядок вещей. Это корыстная чушь, бедняков от нее уже тошнит.

— Сена, они сожгли мои снимки. Что осталось?

Он парит элегантно, как никогда прежде. В нем изменилось и еще кое-что, но ты не сразу догадываешься, что именно. Он уже не зовет тебя «сэр».

— Все религии держат бедняков в подчинении, а богатые благодаря им живут в замках. Даже рабы в Америке поклоняются Богу, который и не замечал, как их линчевали.

— К чему ты клонишь? — спрашиваешь ты.

— А к тому, мистер Маали, что карма не подразумевает равенства. Сделай добро сейчас, получишь добро потом. Что посеешь, то пожнешь. Поступай с другими так, как хочешь, чтобы поступали с тобой. Все это чушь.

— Коммунист-атеист. Какая прелесть.

— Что еще остается?

— Советский Союз, китайцы, кхмеры — все были безбожниками. Быть может, неверие в бога разрешает человеку стать демоном.

— Как будто вера в бога или карму делает человека добрым.

— Я с тобою согласен, товарищ Патхирана. Мы все дикари, кому бы ни поклонялись.

— Я об этом и говорю. Во вселенной существует механизм саморегуляции. Но это не бог, не Шива, не карма.

Он пикирует на грузовик.

— Это мы.

Сена ждет, что ты последуешь за ним, и ты, разумеется, так и делаешь. Как ни отмывали кузов, в нем все равно воняет мясом. Водила сгорбился за баранкой, на плечах его сидят два вампира и шипят ему в уши. Он заводит мотор, Балал и Котту залезают в кабину, усаживаются на потертые сиденья. Вздыхают, закрывают глаза, похлопывают себя по брюшку, по карманам (там лежат деньги).

— Вы готовы покарать тех, кто нас убил?

— Они все сожгли. Все, что я сделал. Все, что я видел. Все пропало.

— Чтобы остановить этот поезд, одних фотографий мало, путха. Хватит себя жалеть, брат. Подумай о том, почему ты был Там, Внизу. Для чего ты жил? Неужели только для того, чтобы играть в казино, делать снимки и тискать писюн?

— Я был там, чтобы свидетельствовать. И только. Все эти восходы, все эти убийства существовали, потому что я снимал их. А теперь они умерли вместе со мною.

— Можно плакаться. А можно делать дело.