Над грузовиком парят семеро: вы с Сеной, двое студентов, один из Джафны, второй из Моратувы, и еще три каких-то страшилы, ты стараешься не глазеть на них, но, конечно, глазеешь. У одного все лицо исколото ножом, из ран вылезают черви, у второго переломаны все конечности, третий синюшно-бледный, точно утопленник.

Все трое — жертвы бхишанайи последних двенадцати месяцев, репрессий, уничтоживших ДВП. Кажется, все трое следуют за Сеной.

— Чего уставился, понная? — спрашивает тот, у кого все лицо в червяках.

После смерти тебя оскорбляют из-за того, что ты гей, куда чаще, чем за все двадцать лет, что ты развлекался с парнями.

Сена встает и произносит речь:

— Товарищи. Сохраняйте хладнокровие. Нас пытались убить, а мы вот они. И нас таких много. Несправедливость, допущенная по отношению к нам, опустошит эту землю. В Междумирье все так же, как Там, Внизу. Оно ничем не отличается от Света. Нет такой силы, что управляет бабочками, буддами и справедливостью. Вселенная — это анархия. Триллионы атомов, что сталкиваются друг с другом, пытаясь расчистить пространство.

В ночь комендантского часа, когда не движется ничего, кроме ветров, призраков да этого грузовика, идет дождь. Обычно переполненные здания и запруженные дороги пусты и тихи. Сена смотрит в разверзшиеся небеса и смеется.

— Похоже, сама вселенная за нас! Вы готовы, воины мои?

Студенты кивают, страшилы тоже, ты пожимаешь плечами.

— Пока ты спал, брат Маали, мы времени зря не теряли. Дядюшка Ворон спрашивает про тебя. Не пора ли уже проснуться?

— Зачем? — интересуешься ты. — Чтобы произносить речи?

— Дело даже не в том, как мы умерли. А в том, как вынуждены были жить. Сегодня мы восстановим равновесие.

— Я полагал, равновесие недостижимо. Даже в долгосрочной перспективе.

Воины, некогда бывшие студентами-инженерами, хмурятся всякий раз, как ты открываешь рот.

— Дядюшка Ворон научил меня разным штукам. Но я нашел лучшего учителя.

— Ты теперь с Махакали?

— Мы союзничаем со всеми, кто готов нам помочь.

Дальнейшие события стремительны, как выстрел или сердечный приступ. И лишь гораздо позже, сидя на дереве мара, ты умудряешься собрать по новой движущиеся части. Студенты прыгают на капот грузовика, страшилы бегут рядом с ним, ловят взгляд Водилы.

Сена приближает лицо к твоему лицу. То ли собирается поцеловать тебя в губы, то ли откусить тебе нос.

— Все пацифисты. Все против насильственных мер. Не считая тех случаев, когда речь идет о комарах, крысах и тараканах. Или террористах. Тогда или ты, или тебя. Как будто жизни одних важнее, чем жизни других (хотя так и есть). Комары убили половину человечества. Мне не стыдно пользоваться ДДТ. И я готов отвечать перед любым богом, который с меня спросит.

Сена ныряет на место водителя, рычит тому в ухо. Слова его — ядовитые замечания, пересыпанные ругательствами; Водила хмурится. Грузовик набирает скорость на пустынной улице, ведущей к отелю «Лео», где хранят трупы и погребают секреты. Грузовик далеко не уедет.

Страшилы встают посередине дороги, держат себя за горло и что-то поют. Слов не разобрать, но ты подозреваешь, что это смесь санскрита, пали, тамильского и демонического.

Водила, прищурясь, глядит на дорогу, качает головой. Произносит слова, проделавшие путь из его уха к его губам:

— Я готов отвечать перед любым богом, который с меня спросит.

Он потирает глаза и, ахнув, замечает страшил посередине дороги. Водила выворачивает руль, давит на тормоз, но тот, разумеется, не срабатывает, поскольку один из студентов-инженеров удерживает тормозные колодки, грузовик летит в автобусную остановку близ электрического трансформатора, тебе кажется, будто на остановке есть люди, но тут грузовик врезается в трансформатор, раздается всесильный грохот — так, будто всесильное существо ударили по голени.

Трансформатор с треском валится на остановку и очередь возле нее.

Водила бьется лицом о руль, дремлющие головорезы подлетают к потолку кабины и просыпаются, кашляя. Что-то вспыхивает, взрывается, в грузовике кричат. Сена и его банда разъяренных воинов танцуют в пламени, нараспев произносят ругательства и оскорбления, а три крысы горят в кабине грузовика.

Оглядевшись по сторонам, ты замечаешь части тел, принадлежащие явно не этим крысам в кабине. Сколько человек стояло на остановке во время комендантского часа? Трое? Пятеро? Ты видишь мать и младенца из зоны боевых действий, старика со шрапнелью, мертвого пса. Они что-то говорят тебе, но ты не слышишь. Просят тебя о том, чего ты не можешь им дать. Пес говорит, а ты возвращаешься в настоящее и видишь, как Сена и его шайка разрушителей выкидывают штуку еще более непонятную.

Ты не ждал такого от тех, кто устроил аварию и плясал в языках пламени. Они тянут на себя дверь водителя, та открывается со скрипом, хоть петли ее разбиты. Выползает со стоном Водила, пламя лижет его протез. Призраки затаптывают пламя и поют, глядя на горящий грузовик. Водила теряет сознание, пламя на нем гаснет.

Там, где случилось несчастье, всегда быстро собирается толпа — по той же причине, по которой ты смотришь в платок после того, как высморкался. Люди выходят из придорожных магазинчиков — и плевать, что комендантский час, — что-то кричат, но не приближаются к горящему грузовику. Кто-то приносит ведра с водой — окатить Водилу, оттащить от места аварии. У остановки лежат окровавленные жертвы. Одни кричат, другие уже не шевелятся.

Возле тех, кто уже не шевелится, фигуры в белых одеждах. Похоже, в этом городе Помощники прибывают на место быстрее скорой. Мертвых уводят прочь, вид у них ошарашенный, это выражение ты знаешь слишком хорошо.

Из горящего грузовика выползают двое, Сена и его вампиры набрасываются на них. Студенты-инженеры хватают Балала и Котту, уводят в поле возле дороги. Те не сопротивляются. Лишь таращатся на горящий грузовик и свои обугленные трупы.

Сена и его банда с песней ведут мусорщиков по скудной земле. Ты видишь фигуру со шлейфом волос и цепью из черепов. Лиц под кожей на ее брюхе тебе не видно: ты слишком далеко и ближе оказаться не хотел бы. Сена оборачивается к тебе, делает знак идти следом за ними. В глазах его красный цвет мешается с черным. Гул на краю вселенной наполняет твои — уже осмотренные — уши. Ты не идешь за Сеной.

Ты не знаешь названия дерева, на котором сидишь, знаешь только, что листья у него толстые, они ловят ветер и шепот. Ты смотришь, как над далекими крышами поднимается дым, и гадаешь, что там горит: люди или фотографии.

Твое имя долетает с востока, ты стараешься не обращать внимания. Всё, кем ты был, всё, что ты делал, обратилось в прах. Никто не вернет твои негативы, их будут точить насекомые, пока черное не побелеет. Вскоре ты перестанешь слышать свое имя, и все кончится.

— Я всего лишь прошу тебя подождать. Ты паникуешь из-за Малинды.

— Нет. Я паникую из-за министра, Куга. Я знаю, что ты не работаешь в КНФПСТМ. Вот из-за чего я паникую.

Ты покинул безымянное дерево и очутился в номере люкс на седьмом этаже отеля «Лео». Все имущество КНФПСТМ сложено в картонные коробки и мусорные мешки. На стенах пустые квадраты в форме снимков, некогда там висевших.

Кугараджа курит у окна, Эльза Матанги убирает папки в чемодан.

— А если на таможне тебя остановят?

— Скажу, что работаю в канадском посольстве и везу документы.

— Может, все же обсудим?

— Там, внизу, стоит фургон?

Куга отодвигает занавеску и глядит на Остров рабов с высоты птичьего полета. Затягивается сигаретой, качает головой.

— Комендантский час еще не закончился. Там, внизу, три фургона. И один джип. Я вот что хочу сказать. Может, продолжим работу? По крайней мере, пока не получим снимки. Если правительство перед тобою в долгу, это не так уж и плохо.

— Подумай сам. Министр не отдаст нам снимки. Как думаешь, чем все кончится? Когда «Тигры» узнают, что я связала Махатийю с правительством, они свернут мне шею.