— Я работаю в КНФПСТМ. Канадско-норвежском фонде помощи странам третьего мира. Мы считаем, Малинда бежал из страны с фотографиями, которые принадлежат нам.

— Его паспорт в ящике, в котором вы только что рылись, — говорит Джаки. — Хороши детективы!

— Мы считаем, что он использовал эти снимки для шантажа, — говорит Ранчагода, разглядывая фотографию панголина, сделанную в Яле. Эльза смотрит на него, качает головой.

Стэнли хладнокровно перечисляет, что должно быть указано в ордере на обыск: в том, который он держит в руке, всего этого нет. Заместитель суперинтенданта кивает, точно все эти упущения — невинные оплошности. Эльза пытается вставить слово, но паузы дяди Стэнли непроницаемы.

— Будьте добры. Покиньте квартиру. Немедленно, — произносит Стэнли, поглаживая то галстук, то волосы. — В следующий раз. Приходите с ордером, оформленным как положено. Или не приходите. Дилан, проводи их до двери. Дилан? Джаки?

На улице ревет двигатель, шины вгрызаются в Голлроуд. Ты узнаешь этот звук — «мицубиси-лансер» Джаки, — догадываешься, куда они едут, и надеешься, что они доберутся быстро.

Ветер доносит запах духов Эльзы. Из-за этой лаванды, смешанной с тальком, боль и спазмы пронзают то, что от тебя осталось. Запах приятный, но тебя от него тошнит. Он напоминает тебе о человеке, который всю жизнь был профессиональным охотником на нацистов.

— Вы слышали о Симоне Визентале? — первый вопрос, заданный тебе Эльзой.

Дело было в клубе центра искусств, она поймала тебя, ты делал вид, будто слушаешь «Гвоздь в гроб», они в тот вечер играли каверы Talking Heads. На самом деле ты рассчитывал соблазнить парнишку с французским акцентом, и Эльза спутала тебе все карты.

— Он выжил в Аушвице и тридцать лет охотился за нацистами, притом что в его распоряжении были только фотографии.

У Эльзы тогда была короткая стрижка, но она все равно красила губы красной помадой.

— Я знаю, кто такой Симон Визенталь, но я не знаю, кто вы такая, и я пришел послушать музыку.

Она купила тебе выпить, потом заказала еще, ты притворился, что не заметил.

— Вы пришли, потому что вас навсегда выгнали из трех казино и вам нравится тот богатый парнишка. Кстати, он не гомосексуал. Даже вы это знаете.

Тебя не обидеть ни «гомосексуалом», ни «педиком», ни «гомиком», потому что ты ни тот, ни другой, ни третий. Ты обычный красивый мужик, которому нравятся смазливые парни. Ни больше ни меньше — и никого не касается. Ты оглядываешь ее костюм, ее вкрадчивую улыбку, прихлебываешь пиво, которое она купила тебе, и молчишь.

— Если вы продадите нам ваши фотографии, мои работодатели выплатят ваши долги в «Бэлли», «Пегасе» и «Стардасте».

Ты увел ее на балкон, там обнимаются мужчины и женщины, но не друг с другом. Ты уселся в тени и сказал, что готов ее выслушать.

— Нам известно, что у вас есть снимки погромов 1983 года.

— Их теперь так называют?

— Мне больше нравится так, чем «беспорядки». А когда говоришь «геноцид», люди злятся, особенно сингальцы.

— После 1983 года я перестал называть себя сингальцем, — сказал ты, хотя ты и раньше так себя не называл. У столичных хиппи 1970-х ты перенял не только кислоту, а нечто большее. Ты верил, что все мы ланкийцы, дети Кувени, ублюдки Виджайи. Кумбая, кумбая[50].

— Это же ваш снимок, да?

Фотографию женщины в шальварах — той, что облили бензином, — так и не опубликовали в Newsweek. А этот матовый снимок размером 27 × 7 отпечатан с оригинального негатива. Ты сделал всего две копии: одна у тебя в коробке, другая в Нью-Дели.

— На кого вы работаете?

— КНФПСТМ. Сокращенно «Фонд».

— Что это такое?

— У нас есть юристы и деньги. Мы ищем убийц, участвовавших в резне 1983 года.

Твой смех напугал геев и лесбиянок, милующихся в тени.

— Нам говорили, у вас есть неопубликованные снимки.

— Кстати о Визентале, — сказал ты, — в прошлом месяце в казино я познакомился с двумя израильтянами.

— У вас есть еще фотографии 1983 года?

— Они представились кинопродюсерами. А потом один из них напился и начал хвалиться, что торгует оружием. Они-де продают тяжелую артиллерию политическим тяжеловесам.

Она не испугалась, улыбка ее не исчезла, Эльза отпила апельсиновый сок и ответила как ни в чем не бывало:

— Я знакома с Яэлем Менахемом. Они снимают дерьмовые боевики и продают дрянное оружие правительству.

— В этом-то и беда всех торговцев оружием. Они снимают дерьмовые боевики.

— Мистер Алмейда. У вас есть фотографии массовых убийств тамилов в 1983 году?

— Вы работаете на тех, кто покупает дрянное оружие у богоизбранного народа?

— Мы не ТОТИ. Хотя наши цели не то чтобы не совпадают.

— Вы говорите как политикан.

— То, что творилось в 1983-м, иначе как зверством не назовешь. Восемь тысяч домов, пять тысяч магазинов разрушены, сто пятьдесят тысяч людей остались без крова, трупы никто не считал. Правительство Шри-Ланки не признало случившееся, не принесло извинений. Ваши снимки помогут это исправить. Скажи мне, колла, за кого ты?

Ты глубоко вздохнул, точно собирался ее ударить, и рассказал ей про коробку. Эльза уже не улыбалась: она подняла брови и слушала, не перебивая.

Вначале было забавно. Когда были только вы с Эльзой. Ты приносил негативы ботанику по имени Виран в ателье «Фуджи-Кодак», он помогал тебе распечатать фотографии 1983 года, какие-то увеличил, какие-то улучшил. Виран ловко проявлял снимки, а вот в сексе стеснялся. У него дома в Келанийи оборудование было лучше, чем в ателье «Фуджи-Кодак». Твои частные заказы он брал домой, а порой и тебя, Эльзу же — никогда.

— Как вы определите, кто на снимках?

— Есть база данных по всем фотографиям из удостоверений личности. Есть компьютерные программы, которые распознают изображения. Мы отсканируем эти крупные планы и сопоставим.

Эльза добавила себе в кофе корицу, и кофе сравнялся цветом с ее кожей.

— У вас есть такие технологии?

— Нет, конечно, дурачок. Может, лет через пятьдесят, — ухмыляется Эльза. — Но у нас есть знакомые в Велле и Бамбе, они могут знать, кто на снимках.

Она дала тебе чек с пометкой «КНФПСТМ» и сказала, что ее интересуют любые снимки, изображающие тяжкую долю тамилов. Ты ездил в командировку на север с военными, потом на восток с репортерами Reuters. Ты вернулся с кучей снимков, отвечающих ее требованиям.

В следующий раз вы встретились с Эльзой в 1988-м. Она позвала тебя в отель «Лео», но на этот раз пришла не одна. На диване сидел Кугараджа. Красивый и крепкий, как ты любишь, хотя ты любишь всяких.

Стены люкса в отеле «Лео» были обклеены твоими фотографиями 1983-го, на каждом лице — бумажка с надписью:

Кугу тебе представили как двоюродного брата Эльзы, но по тому, как он скользнул мимо нее и сел на диван, ты заподозрил, что их отношения куда интимнее.

Он протянул тебе лист с адресами, спросил, сумеешь ли ты незаметно сфотографировать тех, кто там проживает.

— Мы выследили семерых участников погромов 1983 года. Нам нужно подтвердить их личность.

— А потом?

— Их ждет суд.

Ты смеешься, Куга мило улыбается.

— Разве я сказал что-то смешное?

— Никто не возьмется за это. Или вы сами будете их судить?

— Есть много способов осуществить правосудие.

— Я думал, вы не из ТОТИ.

Эльза накрывает ладонью колено кузена, и он умолкает.

— Маали. Вот ваш чек за снимки из Ванни. А это аванс за следующее задание.

Ты посмотрел на чек, вспомнил, как дада говорил тебе, что фотографы ничего не зарабатывают, разве только снимают свадьбы, и что с дипломом социолога ты в лучшем случае устроишься учителем. «Надо делать что-то одно, и делать это хорошо», — говорил тебе человек, для которого «что-то одно» не значило «быть отцом».