По главной дороге грохочет грузовик, голубой «Ашок Лейланд», первая машина за все утро на обычно самом загруженном отрезке Голл-роуд. У блокпоста Бамба грузовик не замедляет ход, охранники не поднимают ни бровь, ни руку. Чуть погодя останавливают зеленую «тойоту», водителя вытаскивают из машины и обыскивают. Водитель указывает на наклейку на лобовом стекле — автомобиль медицинский, — и его отпускают.

Второй грузовик, красный, с деревянными бортами, ускоряется на блокпостах, охрана машет ему: проезжай. Грузовик сворачивает на Буллерс-роуд, ты запрыгиваешь на крышу. Дорога ухабистая, вонь стоит изумительная. Отсутствие носа не избавило тебя от запахов разлагающихся мерзлых тел.

На крыше грузовика ты не один. Рядом с тобой подпрыгивают на кочках другие существа без дыхания. Их продувает ветер, полосует по лицам. Забытые улыбки, изумленные глаза трепещут в воздухе, грузовик сворачивает на кладбище.

Там стоят еще два грузовика с откинутыми бортами, мужчины разгружают привезенное. Груз — трупы, не завернутые ни во что, податливые, одни еще не оттаяли, другие уже гниют. В воздухе тучи мух, предвкушающих пир. Рот и нос мужчин, разгружающих трупы, закрывают плотные маски — в основном из старых саронгов, — как у разбойников с большой дороги или наемных убийц; скорее всего, большинство из них таковые и есть.

Ты жалеешь, что у тебя нет камеры, негде проявить негативы, некому их показать. Еще ты жалеешь, что так мало пожил и изведал. Еще ты жалеешь, что не знаешь своих убийц. В униформе нет никого, хотя некоторые мужчины двигаются как солдаты, ровно и быстро, почти без разговоров и остановок.

У ворот кладбища — два копа и еще два каких-то громилы, не военные, не полицейские, проверяют удостоверения личности и записывают данные. Единственный пример порядка и организованности в этом хаосе тележек и каталок. На одних перчатки, на других полиэтиленовые мешки. На одних ботинки, на других тапочки. Никто не разговаривает, лишь изредка слышатся стоны, тела сваливают на каталки и везут к башням крематория. Стонут те, кто ворочает трупы, и призраки, наблюдающие за ними.

Люди в черном выкрикивают приказы, следят за тем, чтобы трупы складывали ровно. Если одна из тележек перевернется, за нею сразу же соберется извилистая ланкийская очередь.

Только что прибывший грузовик разгружается на парковке, половину груза второго уже переложили на каталки, в кузове третьего — пустые тележки, вернувшиеся из крематория. К третьему грузовику подходят трое мужчин, лица их наполовину закрыты, но по медленной их походке — скорее бычьей, чем человечьей, — ты узнаешь их. Балал и Котту покачиваются, словно буйволы, Водила топочет протезом.

На краю хаоса торчат светофорами Кассим с Ранчагодой, пытаются регулировать хаос, но лишь его умножают. Почти что на каждом трупе сидит его дух, точно суккуб, смотрит с детской тоскою, гадая, как же вернуть дыхание своей оболочке.

Ты глядишь на большую трубу, изрыгающую черный дым в небеса, где звезды отворачиваются и боги отказываются слышать. Ты вспоминаешь, как часто видел этот дым в воздухе над Коломбо. Тебя нет среди этих груд плоти, ты чувствуешь это нутром, которого у тебя больше нет. Тележки, каталки толкают к башне, везут к гигантской дыре в стене, опустошают в печь. Пекло приемлет тела, шипит, рыгает, духи стонут — лишь бы их услышали те, кто перестал слушать.

Снаружи визжат шины, доносятся крики. Вылетев из крематория, ты видишь майора Раджу Удугамполу, он размахивает руками. Воздух влажен от шепота, его разрезает вопль майора:

— Что вы творите, ослы?

Если закрыть глаза, его писклявые напевные интонации даже смешат: такое чувство, будто он озвучивает Багза Банни на сингальском. Но когда ты видишь его сутулую тушу орангутанга, тебе кажется, что этот голос стучит по твоей груди обоими кулаками, пока у тебя не треснут ребра.

— Мы опаздываем на два часа, ленивые ублюдки! Мои люди сами разгрузят. Везите остальной мусор. Сейчас же! Или я вас самих швырну в эту печь!

Поднимается суматоха, люди в черном — не военные, не полицейские — рычат на копов в штатском. Ранчагода с Кассимом орут на Балала и Котту, те толкают Водилу, а тот проклинает правительство, но выполняет его приказы. Копы лезут в кабину к водителю, мусорщики поливают из шланга кузов грузовика. Они смывают красные, коричневые, синие, желтые узоры — калейдоскоп из внутренностей мертвецов.

— Куда мы едем, сэр? — спрашивает Водила и заводит мотор.

Ранчагода улыбается ему неровными зубами.

— Сам как думаешь?

Детектив Кассим молчит, и Ранчагода не выдерживает:

— Ты бледный, как питту[76]. Нельзя столько думать. Они террористы, бандиты.

— Неправда.

— Откуда ты знаешь?

— Они были молоды. Я не согласен с этим. И никогда не был. В прошлом году попросил меня перевести. Жду до сих пор.

— ДВП угрожала военным, полицейским, их семьям. Мы защищаем наших близких. Тот, кто достаточно взрослый, чтобы убивать, достаточно взрослый, чтобы умереть.

— А их семьи? Их кто защитит?

— Значит, надо было лучше смотреть за детьми. Чего не едем, Водила?

— Ланку уничтожат. Сперва пожары. Потом потоп, — бормочет Водила, легонько притопывая уцелевшей ногой.

— Что ты сказал?

— Ничего.

Ты сидишь на крыше грузовика, он трогается с грохотом. Ветер доносит твое имя, его произносит голос, который ты не узнаешь без привычных театральных пауз.

— Я добьюсь, чтобы тело Маали вернули родным, — говорит Стэнли сыну.

— Нет никакого тела, аппа, — отвечает ДД еле слышно, глаза его блестят.

— Кто тебе это сказал?

— Криминалисты из ООН.

— Ты с ними встречался?

— Скорее, они со мной.

— Где?

— В клубе центра искусств.

— Тебе не следует там бывать.

— Почему?

— Там одни наркоманы и педики. Там скоро будет облава.

Твой дада и Стэнли поладили бы отлично. Сдружились бы мигом — быстрей, чем огонь пожирает дом, полный трупов горящих гомиков. Ты представляешь отца и Стэнли в нарядах чопорных тетушек, которые сравнивают гороскопы и выбирают свадебные платья для своих сыновей.

— Я ухожу из благотворительного фонда, — сообщает ДД.

— Я думаю. Э, это разумно, — отвечает его отец. — Вы с Маали были очень близки. Тебе нужно отдохнуть, развеяться. А как будешь готов, возвращайся в нашу фирму.

— Меня взяли в ООН.

— Ясно. Опять экология?

— Я набираю группу местных криминалистов для опознания тел.

— С этим типом, Раджапаксой?

— Группа будет вне политики.

— В этой стране ничего не бывает вне политики. Когда ты уже повзрослеешь?

Стэнли подается вперед, берет сына за плечи. Ты видишь, что Стэнли в ярости, но ДД этого не видит; из того, что ДД не видит, не знает, не понимает, можно строить соборы. Отец глубоко вздыхает. В профиль они с сыном похожи, как близнецы.

— Если мы не сделаем эту страну лучше, кто сделает? — говорит младший.

— Делай, что должен, сынок, — бормочет старший. — Делай, что должен.

И лишь когда с кухни возвращается Джаки, ты осознаешь, что перенесся в квартиру в Голл-Фейс-Корт. Ты гадаешь, что изменилось в комнате, и замечаешь, что со стены пропали твои фотографии.

Джаки прерывает минуту откровенности между отцом и сыном, как дэвэпэшник с ревуном, как головорез с избирательным списком. В руках у нее твоя записная книжка и листок с названиями пяти игральных карт.

— Я все поняла. Я знаю их имена.

Вид у ДД такой, будто он изнывает под бременем забот.

— Какие еще имена? О чем ты?

— Пять конвертов с названиями игральных карт…

— А, да. И те же названия в записной книжке рядом с номерами телефонов.

— Я знаю, чьи это номера, — говорит Джаки.

Ты не знаешь, то ли радоваться, то ли бояться за Джаки. Судя по выражению лиц отца и сына, они тоже этого не знают.

Джаки открывает твою записную книжку на страницах с закладками.