«Ты можешь проявить хоть немного веры в меня? Я вообще твою империю из руин после войны поднял. С чего бы мне теперь оступиться?»

«С того, что все твои игры этим и заканчивались. Когда желание контролировать переходило границы, ты отказывался оставлять решение на чужих плечах и проигрывал. Я учил тебя и готовил Владимира. Да, он был слабее, но старался и боролся со страхом, пусть и нудел порой про Пустошь. И ты поверил ему, а не мне. Решил взять все в свои руки. И чего добился? Стал фамильяром мальчишки, не готового к бремени власти. А потом обвинил его в безумии и паранойе. Поднял страну? Молодец. А потом снова чуть не угробил, потому что решил, что тебя предали? И даже мысли не допустил, что кто-то добровольно может принять новые условия игры?»

«Тогда все было по-другому».

«Нет. Тогда и сейчас ничем не отличаются. Все тот же выбор. Кто сделает решающий ход. Ты или кто-то другой. Ты ищешь правильные вещи, презирая предательство. И многому у меня научился. Но не успел усвоить самое важное…»

Колчак отступил вглубь сознания, уступая место открывшейся ячейке, и Александра пронзило болью.

Штаб был темен и неуютен. Впрочем, война вообще не щедра на комфорт. Колчак давно привык к спартанским условиям и не особо страдал, разглядывая карты, освещенные последним огарком свечи.

А вот прибывшие союзники смотрели на военный Омск почти с презрением. Колчак отвечал им примерно тем же взглядом и предпочел бы вообще не пускать на порог, но собрание настаивало на привлечении военной мощи Европы.

И, черт возьми, министры были правы. Шансов удержать страну без сильного подспорья оставалось все меньше и меньше. Но просить помощи у французов и тем более у бритов было попросту позорно.

Что они предложат? Оружие? Насколько это уравняет шансы? Красные обвешаны ружьями и взрывчаткой, берут количеством так, что опытные колдуны с дивами не справляются. А у бунтовщиков еще и своя армия чертей, вызванных колдунами-недоучками, не способными контролировать даже бесят. Академии не привлечешь, а своих фамильяров союзники вряд ли пошлют воевать. Как и людей. Нет. Это будет торг за ресурсы. Которые через пару месяцев станут что мертвому припарка.

Генерал Жанен задумчиво покивал головой, глядя на предоставленные списки. И все собрание повернулось к Колчаку. Филипп Аверин многозначительно кашлянул и пнул друга сапогом под столом.

Колчак вопросительно глянул на него.

— Уважаемые господа, — процедил Аверин, — предлагают нам помощь в сохранности золотого запаса.

— Дельное предложение, ваше превосходительство, — уточнил генерал, передавший Жанену список. — В город могут прорваться красные, а нам этим золотом еще за ресурсы расплачиваться. Будет разумно сразу переправить…

Колчак с Авериным переглянулись и молчаливо сошлись, что завтра же этого человека в совете не будет.

Колчак покачал головой и встал из-за стола. Он пытался, честно пытался переступить через себя, но это уже слишком.

— Я вам не верю. Золото скорее оставлю большевикам, чем передам союзникам. Собрание окончено.

Штаб наполнился гомоном:

— Но ваше превосходительство! Нам необходимо что-то предпринять! Нам нужна помощь.

— Будет вам помощь. — Колчак сжал рукоять трофейной катаны, которую привез из Японии.

«Почему? — див чувствовал раздирающую боль несправедливости и отчаянье адмирала. Выбор между жизнью и смертью. И четкое осознание: если он погибнет и не справится, больше встать на эту позицию будет некому. А значит, большевики победят, и обезьяны с гранатами, заварившие кровавую кашу, придут к власти. Эта мысль причиняла страдание, но после разговора с союзниками дарила и странный покой. Будто даже при самом мрачном раскладе главный враг останется далеко за границами досягаемости. Ни с чем.

«Почему они? А не те, кто предлагал помощь?»

«Не ты один знаешь, что не стоит доверять всем подряд».

«Тебе вообще некому было доверять. Ты ненавидел красных».

«Да. Но как бы ни было, мы с ними часть одной страны».

«Они тебя предали! Разрушили все, что было дорого! Обрекли на трон, которого ты не желал! Сломали жизнь. Но даже так?!»

«Даже так», — отозвалась тень с края сознания, осаждая распалившегося дива.

Тот на какое-то время замолчал, стараясь уложить все в голове.

«И что, предлагаешь мне закончить, как ты?»

Колчак не отозвался, вновь заставляя то ли досадливо, то ли зло скрипнуть зубами.

«Почему ты вообще позволил этому случиться?!»

Почему позволил втянуть в правление и грызню за власть себя: военного, не политика? И почему сейчас втянул в душевные терзания его: дива, не человека?

«Потому что любимых не предают. А я люблю эту страну…»

«…и эту девочку».

Образ Колчака понимающе усмехнулся перед тем, как окончательно раствориться в глубине сознания, то ли запираясь в своей ячейке, то ли, наоборот, окончательно сливаясь с естеством дива.

«Вот теперь ты все делаешь правильно…»

«Заткнись!» — приказал Александр уже собственному отражению, мелькнувшему в поднявшейся волне.

Еще немного понаблюдав за океаном, он полетел к Коимбре. Предстояло поймать кота за хвост прежде, чем его охота на мышей обернется полной разрухой.

1992 год, ноябрь, Пустошь

Педру слушал Александра, открывая и закрывая пасть. Казалось, он с трудом сдерживается, чтобы не вставить едкое замечание или дерзкий комментарий. Но когда император закончил рассказ, лев лишь продолжил молча сверлить его взглядом.

— Ты выиграл пари, — объяснил Александр снова миролюбивым и снисходительным тоном. — Теперь постарайся быть полезным, как и обещал. Я больше не сторонний наблюдатель. Круг моих интересов стал несколько шире, а отношение к ним несколько трепетнее. А ты то и дело суешь свои лапы на мою территорию. И если это начнет угрожать Софье или империи, я их тебе оторву и не стану терзаться совестью.

Педру снова открыл пасть, поморщился и закрыл. И наконец собрался с мыслями.

— Подожди. То есть я три года пляшу вокруг тебя с бубном, потому что, взявшись играть с эмоциями, ты вместо того, чтобы научиться более искусно манипулировать людьми, заманипулировал сам себя на защиту Российской империи через «любовь» к императрице?!

— Не я. Император Колчак, принципы и характер которого я взял в основу эксперимента.

Призрак адмирала в голове насмешливо хмыкнул и любезно поставил перед глазами Александра образ Филиппа Аверина с дергающимся глазом. «Сказочный долбоклюй…» — припечатал граф друга, решившегося на вызов чудовища и назвавшего эту идею благом.

У Педру глаз тоже дернулся, но лев нашел в себе мудрость смолчать.

— Я все еще считаю, что вы ошибаетесь, — сказал Педру, немного успокоившись. — Создать связь, основываясь исключительно на эмоциях, невозможно…

— Я должен поверить тебе на слово? После всех «плясок с бубном»? Педру, мне нравится игра с Софьей. Она красиво ведет ее, и я, благодаря тебе, тоже кое-чему научился. Но даже малейшей вероятности, что ее величеству может угрожать опасность, хватило, чтобы я пересмотрел планы и приоритеты и полностью сменил тактику. На весьма скучную и неприятную. Но это издержки… всегда приходится чем-то жертвовать, когда есть глобальная цель. Сейчас двойная связь считается уникальным проявлением фамильярства, но ваш пример, если станет известен, повлечет новый круг исследований, и неизвестно, что и как люди смогут выкопать. Что увидят, когда возьмутся за вопрос вплотную. Представь, что скажет мир, если проскользнет хотя бы слух, о моей связи с Софьей, хотя бы подозрение? Российская империя первая признала Пустошь государством, Софья первый монарх, назвавший меня союзником, и вот десяти лет не проходит, как она «захвачена». Это шаг на пепелище, Педру. Я защищаю не одну империю и не одну девочку, в отличие от тебя. И мне нужны ответы. Доказательства, а не теории. Только поэтому Верочка еще жива и невредима. Ценность ее больше опасности. Была. Ведь я думал, что ваша связь не колдовской природы. Но какая польза от русалки, кроме потенциального скандала? — Александр сделал многозначительную паузу, и лев прижал уши к голове.