Ясность сознания начала возвращаться. Вера различила движение рук на своей спине. Ментор отдавал энергию и сразу ставил излюбленные чародейские знаки, активируя собственные силы колдуньи.

Вера крепче прижалась к нему и начала повторять давно заученные слова, с каждым кругом все больше и больше растворяясь в бушующих чувствах, не свойственной силе и сплетающейся в ритуальном порядке связи.

Девочка была сильна. Даже на последнем издыхании она прошибала разрушительной мощью. Ожигала своей близостью, как зачарованное всеми известными заклинаниями серебро. И пусть преимущество в бою неизменно оставалось за ним, это не была легкая победа. Каждый удар по Вере возвращался Педру сторицей. Словно он бился с самим собой где-то в бушующих водах Назаре. И вот-вот должен был проиграть безумному азарту.

А кровь! Он не чувствовал жажды в критичном и негативном ее понимании. Но как же трудно было сдерживаться, особенно когда она сама потянулась к нему, смешивая воедино все: от чувств, до физической боли. Кровь пахла одуряюще, пьянила лучше самого крепкого вина. Педру был уверен: даже самые заядлые человеческие алкоголики, припадая к вожделенной бутылке, не получают за свою жизнь больше блаженства, чем бештафера, вкушающий колдовскую кровь. Особенно кровь, не грозящую оковами и подчинением. И все же испить было мало, колдунья слабела на глазах, а этого ему не хотелось. Нет, куда желаннее чувствовать ее в полноте. Всю силу, каждую мысль, каждую эмоцию, ею питаемую. Желаннее и опаснее. Набатом в голове забили приоритеты, призывая избавиться от сомнительной связи, виня за чудовищную ошибку, за нарушение всех законов людей и самой природы, связывая волю… Набат грохнул и затих, поглощенный резким скачком силы и соленой кровью, заполняющей собой все, заставляющей забыться…

«Что ж тебе так не терпится умереть?»

…

«Вы не мой ментор!»

…

«Меня может не оказаться рядом».

….

«Вы обещали не доверять!»

«Вы обещали не подводить».

….

«Есть для вас что-то важнее уроков?»

«Конечно, есть — ваша жизнь!»

….

«Неосторожное слово, и вы станете угрозой для моей Академии!»

…

«Ты так ничего и не понял, Педру, ты и есть Академия».

…

«Но вы же лучший…»

«Конечно, я лучший! Я же не человек!»

И все-таки я люблю…

Педру отчаянным усилием вырвался из забытия, оторвался от кровоточащих ран и приложил руку Веры к своей голове. Еще не поздно, он сможет справиться, но и она должна устоять. Ментор прижал к себе девушку, опустил голову на ее плечо и вонзил клыки в собственный кулак, не давая воли инстинктам. И почти сразу ощутил оплетающие нити заклятия. И затаил дыхание.

Педру почти забылся, чувствуя, как сплетается связь, отдавая себя почти во владение, добровольно. Растворяясь, ожидая приказа. Но она не приказывала. Истаяла в его руках как свечка. Прильнула к шее, к губам, как волна, легкая и игривая. Юркая и строптивая и все же бессильная перед берегом, стойким и громадным. Она разбивалась о камни, рассеивалась пеной по песку, сходила на нет и поднималась снова, окатывая его силой непротиворечивой, комплементарной, до ужаса родной и желанной.

Педру знал многих, но впервые ощутил подобную связь. Он отстранился, легким движением поднял подбородок девушки и заглянул ей в глаза, надеясь прочесть там ответы. И не сдержал удивленного возгласа. Никогда еще он не видел у колдунов таких глаз во время ритуала. Таких же пьяных, как у бештаферы, одурманенного кровью, против воли идущего на закланье, разменивающего свою ледяную свободу на иллюзорную искру привязанности…

Что же ты наделала, маленькая глупая девочка? Моя маленькая глупая девочка. Отступись. Оттолкни, прикажи, останься такой же, как все остальные. Повзрослей наконец! Но нет, она упорно шла навстречу и звала к себе.

Храм мой, прими меня сирого, серого…

Не с плюсом, минусом — со знаком равенства.

Губ твоих горних коснуться с верою

И причаститься Святыми Таинствами…

Педру держал в руках колдунью, живую, сильную, легко оплетающую его шею тонкой цепью заклятия, а испытывал при этом такой наполняющий восторг, будто уже ее сожрал.

Он понял, что не может, не хочет быть перед ней берегом, каменным и холодным. Неподатливым представителем другого мира. Нет, этот образ распался, стал неуклюжим и тяжелым.

Другой возник на его месте.

Тот, где он был океаном. Не врагом волны, а источником силы, владыкой. Который мог направить ее, куда вздумается, дать столько силы, сколько посчитает нужным. Если он захочет, она разобьется о скалы. И его же волей сметет города, вставшие на пути. Но как бы далеко ни убежала, как бы высоко ни вознеслась. Она вернется к нему. Прильнет к груди и останется в сердце, пока он не отпустит ее опять.

Вера коснулась ладонью его щеки, возвращая отданную силу нежностью и принятием. Подняла голову, откровенно напрашиваясь на поцелуй, закрыла глаза…

И Педру шагнул в пропасть…

Много мыслей и вопросов. Неприятных, болезненных. И уйти от разговора не получится. И взять на себя тоже. Она не сможет убежать на запад в бесконечную ночь. Утро придет как строгий судья и разобьет ей сердце. Но это будет потом. Завтра. И, возможно, он тоже сильно пожалеет о своих безрассудных играх.

Потом.

Но сейчас…

Сегодня он будет для нее океаном.

Вера брела по улице, подсвечивая дорогу клубком пут. Свет, падавший из редких неспящих окон, не выхватывал и четверти пути в ночной темноте. Коимбра тихо и мирно отдыхала в ожидании нового дня. Уставшие студенты или спали без задних ног, или проливали слезы над учебниками и конспектами. Время сессии, которое так любил Педру, ненавидели все. Абсолютно все. Даже преподаватели, которым лично приходилось отвечать перед ментором, когда студенты показывали недостаточно хорошие результаты. А если Педру замечал попытку списать… Проще было сразу спрыгнуть со стены, чем пересдать зачет.

Вера не была исключением. Перед экзаменами ее немного потряхивало от волнения. А осознание того, что ментор ощущает эту тревогу, только ухудшало положение. В прошлом году она всю сессию просидела за стенами, утешала себя мыслью, что применение этого полезного навыка не только сбережет ее эмоции, но и, возможно, даст пару баллов в глазах строгого экзаменатора.

Если Педру и оценил ее старание, то никак этого не показал.

Но за второй учебный год связь стала намного сильнее. Особенно после январских событий. Или после рождества? Или все началось еще раньше, в его покоях? С протянутой розы, с первого настоящего полета? Что-то рушилось между ними. Стены, за которыми они прятали самые сокровенные мысли и тайны, рассыпались, крошились по кирпичику, и оставалось лишь смотреть на эту разруху. С ужасом или любопытством, тут уж что приглянется. Починить только не получалось. И не хотелось. Откровенно говоря, не хотелось. Наоборот, избрав своим путем любопытство, Вера с самым невинным видом долбила в стену киркой. И, скорее всего, давно оставила бы от нее только каменную крошку, если бы не стоящий за спиной Алеша с его строгим и вечно подозрительным взглядом.

Вера была благодарна другу и за помощь, и за молчание, и за деятельное участие в исследованиях. Но словно не могла простить постоянное присутствие. Молча обвинила в невозможности поговорить с Педру наедине. За то, что за эти месяцы они так и не обсудили моменты, которые стоило бы обсудить. Почему?

Ведь способ встретиться вдали от посторонних глаз был всегда. Даже сейчас, пробираясь в ночи по крутым лестницам, Вера шла вовсе не на бесцельную прогулку.

Ей не спалось, да. Но выбраться на улицу заставила не бессонница, а тихая песня, звучавшая где-то среди городских садов. Вера не слышала ее, но точно знала, что она звучит, и тот, кто поет ее, тоскует о чем-то вечном и несбыточном или грезит о своем любимом океане, упиваясь невозможностью завершить схватку. И знает, точно знает, что она слышит.