Николай промолчал. Педру убрал прорезавшиеся когти. Уже даже ярости не осталось, одно только презрение.

— Не смей говорить о любви и верности. Сотри эти слова из своей памяти. Ты не имеешь к ним никакого отношения. — Ментор отвернулся от фамильяра и пошел к двери. — Ты просто использовал подвернувшуюся возможность, чтобы за счет ребенка решить свои вопросы. Разыграл красивый спектакль, пряча за спиной карты и ставя на кон ее жизнь. И ты проиграл.

Он уже взялся за ручку двери, когда услышал за спиной почти шипение:

— Моралист… А разве ты делаешь не то же самое?

Педру прикрыл глаза.

— Я же просил… просил тебя молчать…

Он запер дверь изнутри.

Вера медленно шла по парковой дорожке в темноту. Казалось, что холод замораживает не только мокрые щеки, но и сами ее чувства, возвращая возможность думать и дышать ровно. Чему она удивилась? Чего ожидала? Легко смотреть на бои со стороны, легко рассуждать о схватках сильных бештафер и поединках. Нелегко видеть истинную сущность в горящих глазах. Готовую действительно разорвать в клочья, а не просто отвесить тренировочный подзатыльник. Неужели она настолько перестала видеть в Педру дива? Неужели забыла, а теперь в панике из-за внезапной жесткости. Или просто… она верила во что-то другое?

Полоса света на миг озарила дорожку и исчезла. Вера обернулась. Педру спустился с крыльца и пошел в ее сторону с человеческой скоростью. Чувствует, что что-то случилось и не хочет пугать? Сам он уже совершенно спокоен и даже немного… рад? Чему вообще сейчас можно радоваться?

Педру подошел и даже мило улыбнулся, словно они выбрались на легкую вечернюю прогулку.

— Сеньора, вы мне сегодня очень помогли. Давайте поскорее вернем вас в Академию, — сказал он и протянул Вере куртку.

Она молча взяла ее и натянула на себя. И оглядела Педру. Показалось, что в его облике опять что-то поменялось. И точно.

— Где ваша рубашка?

— Испачкалась.

— Что вы с ним сделали?!

Педру пожал плечами, изображая смущение и неловкость.

— Немного поучил хорошим манерам традиционным русским способом.

— Это каким же?

— Хм… как вы это говорите? — в голосе ментора зазвучал акцент испанца. — Ноги вырву и в рот засуну…

— Это фигура речи.

— Правда? Ну что ж… мне простительно не понимать таких тонкостей. — Он развел руками и невинно улыбнулся.

Вера промолчала. Педру помедлил пару мгновений, ожидая реакции на шутку. Не дождался, снова стал серьезным и кивнул:

— Хорошо. Летим?

Черный лев тряхнул гривой, выгнул спину и потянулся. Прошел пару шагов по дорожке и лег, ожидая всадницу. Вера не сдвинулась с места. Педру удивленно повернул к ней морду и сверкнул глазами. Наверное, нужно что-то сказать… объяснить. Спросить. Пауза непростительно затянулась, но как только Вера набралась смелости открыть рот, ментор оказался за ее спиной. Уже в человеческом обличии.

— Впрочем, вы правы. Незачем тратить лишние силы. — Он подхватил Веру на руки и выпустил крылья, разрывая снятую с чужого плеча рубашку.

Вера позволила себе не смотреть, куда они летят. Она укуталась щитом, уткнулась лбом в шею ментора и закрыла глаза. И стала думать.

К тому моменту, как Педру мягкой тенью опустился на крышу чародейского корпуса, Вера поняла, что, несмотря на все треволнения минувшего дня, ничего не может поделать с тем, что всесильный и безжалостный ментор снова становится в ее глазах почти человеком. Живым, теплым и заботливым. Хотелось уткнуться ему в плечо и просто выплакаться. Она могла бы, и Педру бы не оттолкнул и не упрекнул за слабость. Но от того еще труднее его простить.

Ментор с кошачьей грацией прошел по кованной ограде и спрыгнул на плоскую площадку недалеко от входа на чердак. И замер. Вера нашла в себе силы отстраниться и поднять голову и сразу встретилась с встревоженным взглядом бездонных черных глаз.

— Как вы себя чувствуете, сеньора?

— Как последняя скотина…

Губы ментора тронула легкая улыбка:

— Пожалуй, мне нужно немного контекста.

Он осторожно поставил Веру на ноги.

— А вы ведь давно знаете об этом заклятии? С самого его появления, верно? — спросила Вера, наблюдая за тем, как Педру приводит себя в привычный вид и расчесывает длинные волосы карманным гребнем.

— Верно.

— Разве вам самому не хотелось его использовать?

— Нет, — ответил он быстро и резко.

— Но вы ведь так любите своих королей. Почти до смерти скорбите от потерь. Не поверю, что вам не хотелось бы дать им возможность жить вечно. Вы не по силе одного приказа служите. Вам доверяют. Разве вы не удержались бы от захвата ради шанса всегда быть с тем, кого выберете хозяином?

— Сеньора, вы, видимо, не поняли, как это заклятие работает. Помимо того, что требует использовать опасную и запрещенную технику изменения формы, оно обладает и другими побочными эффектами…

— Я догадываюсь. За счет очень высокой степени близости и сходства сил бештафера почти не испытывает жажду, но по тем же причинам колдун, изменивший себя, теряет возможность приказывать. Поэтому либо огромное доверие, либо заранее сломанная воля, настолько, чтобы кроме колдуна в этой связке ничего не осталось. Я права?

— В общих чертах.

— Но люди — это же не только власть. И вы не только сила, которую нужно обуздывать. И наука не стоит на месте, наверняка что-то можно пересмотреть…

— Не только власть и сила, — прищурился ментор, — а что же еще? Что связывает человека и бештаферу?

— Воля. Но разве обязательно на нее посягать, если колдун не станет приказывать или ломать?

— А вы думаете, это зависит исключительно от сознательного нашего выбора? Колдовская связь — обоюдоострый меч. Двустороннее зеркало. И если один всецело отказывается от своей части, он неизменно оказывается под властью второго. Глиной. Куклой. Если это работает с бештаферами, почему не должно работать с колдунами? Кто-то всегда должен вести. А я служу не просто колдунам. Королям. Которые своей волей и властью направляют других. Что от них бы осталось, забери я это? — Педру покачал головой и посмотрел куда-то вдаль. — Кроме того, вы, видимо, считаете, что вечная жизнь предполагает вечное здоровье? А это не так. Ваши тела слабы и смертны, их нельзя разобрать и собрать заново. Кощей прожил несколько столетий, питаясь от своих бештафер. Он боялся, что сильный див сможет обойти заклятие и захватить разум, поэтому использовал второй класс, но ошибся в расчетах. Мы обнаружили его, когда начали пропадать люди… Он совсем утратил человеческий облик, сам стал подобен зверю. А его вид… Скелет, обтянутый одной только кожей, разум не способный упокоиться, забывший, куда спрятал собственную смерть. Страдающий от постоянной боли из-за ликантропии, вышедшей из-под контроля. Это уже не жизнь. Существование, лишенное смысла и вечности. Нет. Я не обреку на такое ни одного короля. Если кому-то неизбежно придется страдать, лучше пусть это буду я. Я по крайней мере могу справиться со своей болью и не сойти с ума. Так что не волнуйтесь о моей скорби, сеньора. Это выбор. И это верность.

Вера удивленно смотрела на дива. Как он может совмещать в себе подобное самопожертвование и отречение с абсолютным безразличием и жестокостью? Считает свой взгляд единственно верным? Думает, что другие не способны дотянуться до его уровня?

Ну почему, почему Алиса не рассказала сразу? Ведь Вера действительно поняла бы и, возможно, попыталась бы помочь. Всем. Уберечь Алешу от боли предательства. Не дать Алисе совершить глупость. Но что бы она сделала? Промолчала бы? Стала бы соучастницей, как Паша? Да нет, все равно побежала бы к Педру, убеждая подругу в правильности этого решения. И получила бы тот же самый результат. Единственно верный и единственно возможный результат… Значит, не чувство вины терзает ее все это время, а банальная боль. И сожаление.