Но Педру все это было небезразлично, что ограничивало его возможности, однако при этом являлось единственной движущей силой. Он усмехнулся, осознавая всю иронию ситуации. Ведь будь ему все равно, ничего бы не было вовсе. Ни связи. Ни бредущей по темным улицам русалки. Может, ее бы уже давным-давно оплакали родители.

Нет, конечно, он бы не бросил ее на съедение диву. Не пролетел бы мимо. Просто… будь ему все равно, он поступил бы иначе. Поступил бы правильно, согласно предполагаемым инструкциям. Заметив вызов, сообщил бы Диане. Сожрал дичка на месте и задержал колдунью. Дал бы показания ректору и позволил русским самим решить ее судьбу. Отправили бы ее в скит или вовсе исключили бы. Какая разница, если ему все равно, главное соблюдены инструкции… он остался бы молчаливым наблюдателем и не вляпался бы в странную, донельзя паршивую историю, узнав о которой король накажет его так, что изгнание в Пустошь покажется милостью… и, наверное, будет прав…

Да будь ему все равно, он был бы самым послушным, самым идеальным бештаферой. Во всем. Но он был не таким. Люди, маленькие люди, живущие на земле преступно короткий срок, придумывали столько историй, вели столько рассуждений о вечности и, словно утешая себя, описывали в своих книгах и фильмах бессмертных созданий, уставших от жизни, потерявших вкус и интерес. А он за тысячу лет не смог воспитать в себе и толику безразличия. Оставаясь все тем же легкомысленным безумцем, который голой рукой хватает пламя и бросается в ревущие волны, потому что не смог проигнорировать. Но именно это и позволяло ему оставаться собой.

Пока Вера рассматривала крыши, Педру успел дойди до менторского дома и спуститься в свои покои. Взял со стола книгу, обещанную сеньору Афонсу, и зацепился взглядом за маленький розовый бантик, свисающий с резной ручки шкафа. И его охватило умиление: сколько любви и доверия было в их детских жестах.

И сколько их теперь…

За умилением пришла вина и тревога. Почти болезненная попытка найти выход и спасти, и тишина. Ответа у него не было.

— Ки-и-и-са!

Вера с разбегу прыгнула на Педру, который еще секунду назад демонстративно вылизывал грудь, и оказалась в объятиях ментора. Он хищно улыбнулся, оскалив чуть удлиненные клыки.

— И вот тебя сожрали, маленькая глупая девочка.

Засмеялся подбежавший Миша и бросил в Педру клубком пут.

— Закуска! — ментор кинулся на мальчика, не меняя обличье, и колдун повис во второй руке. — Когда же вы научитесь быть осторожными? — он потряс смеющихся детей. — Глупое невыносимое поколение!

Они не собирались отлипать от него, несмотря на все угрозы, смотрели блестящими хитрыми глазами и улыбались.

— Ну что вам? Енота? Опять?

— Не-е-ет.

Педру удивленно воззрился на детей.

— А можно… — Вера отступила и, сложив руки за спиной, приняла самый невинный и послушный вид, — льва.

— Зачем?

Дети совсем засмущались.

— Покататься… — наконец осмелел Миша.

— И косы позаплетать, у вас такая грива красивая. Я уже придумала, как еще лучше сделать, — Вера показала рисунок, на котором был изображен неказистый лев с розовой гривой.

— Нет, даже не думай, я не позволю марать себя краской, — Педру пошел к особняку.

— А остальное позволите?

— Посмотрим…

Дети шли рядом, наперебой упрашивая ментора поиграть и осыпая восторженными комплиментами. Да, у него красивая грива, да у него большие крылья. А еще больше когти и зубы! Педру оскалился и высвободил силу, дети отскочили в сторону и замерли. Так-то лучше.

— А вы сильный, — первой пришла в себя Вера. — А как вы это делаете, ведь личин нет, вы же обычно не ощущаетесь как див. Когда в истинной форме.

— Силой можно управлять и не меняя личин.

— А покажите еще!

— Вы невыносимы, — картинно нахмурился Педру. Хотя понимал, что все он и покажет, и расскажет, потому что ни с чем не спутает этот блеск в глазах юных колдунов, готовых слушать и впитывать в свои маленькие головы его мудрость. — Идемте, — ментор поманил детей, и они тут же оказались у него под руками, он потрепал их по волосам, — будет вам и лев, и грива, если поймаете.

— Ура! — Они потянули его в парк, чуть не отрывая рукава от рубашки.

— Но если провалите задание, очень сильно пожалеете… — начал он на ходу придумывать новую пугалку и сам чуть не прикусил язык.

В парке под желтеющей липой сидел император Пустоши и сверлил немигающим взглядом всю компанию.

«Что вы здесь делаете, светлейший сеньор?»

«То же что и ты, конселейру, наблюдаю за ласточками».

— Александр, давайте с нами! — позвал Миша. — Будет весело, ментор Педру всегда придумывает отличные игры!

— Это не игры. Это уроки.

— Я пока посмотрю, дитя. Хочу получше понять правила. Рассказывай, конселейру, что за игру ты затеял в этот раз?

Пока Педру изо всех сил старался сохранить лицо перед императором, Вера подлезла к нему со спины и нацепила на голову бантик.

В этот раз игра могла дорого стоить им обоим, и виноват в этом будет только он.

Потому что не остановился вовремя. Потому что не понял, как…

Иногда заходя в тупик в своих исследованиях и расчетах, Педру мысленно возвращался в ту роковую ночь и пытался выудить из помутненных солью и жаждой воспоминаний хоть что-то полезное. Сколько же крови он тогда вылакал? Кем стал для нее?

Он не мог вспомнить ничего, кроме поглощающего чувства вины. За то, что не проявил мягкости, а пошел до конца, как всегда, как со всеми. За то, что бросил в шторм, решив, что ее сил хватит, что он удержит, преподаст урок. Вместо того, чтобы просто выслушать и помочь. За то, что чуть не убил… И даже не сразу понял это, разгоряченный волнами и ветром. Только когда Вера упала лицом в песок и не смогла подняться, Педру вгляделся в ее силу по-настоящему, увидел разорванные линии и потухающую сеть, тянувшую последние жизненные силы. И бросился спасать, сам продрогший от воды и раненый серебром. Рискующий позавтракать ученицей в помутнении разума. Чародейские знаки. Кровавое марево перед глазами и единственная мысль, не дающая забыться. Он не следил за тем, сколько времени просидел, склонившись над неподвижным телом, не думал сколько уже выпил крови, когда услышал слова заклинания, произнесенные тихим шепотом. Казалось, все произошло быстро. Пара капель и пара мгновений, и он рванулся, сбрасывая слабую связку, усилием воли возвращая себе человеческий облик. Холодные пальцы, вцепившиеся в волосы, испуганный горящий взгляд, последний порыв перед потерей сознания и совершенный шок. Соль в открытых ранах и серебряный жар в крови.

«Скажите, что меня спасло чародейство».

«Может, отчасти…»

Александр смотрел с большой долей скепсиса, когда Педру рассказывал про риск, но это была чистая правда. Вернувшись в свою Академию, ментор долго стоял перед собором Санта-Круш, смотрел на изрезанные рельефами стены и думал, что таинственный Бог, наверное, очень любит эту маленькую девочку. Слишком много факторов должно было совпасть, чтобы промах наставника не привел ученицу к гибели. От ее силы и вовремя пробудившейся природы до его внутреннего контроля.

Случившееся было ошибкой с самого начала. Его ошибкой. Но даже из нее он смог извлечь пользу. И возможности. Еще тогда, когда по следу оборванной связи, раскопал суть оружия Веры и начал учить. И потом, когда подросшая и окрепшая девушка вдруг вытащила из рукава несколько неожиданных козырей. Педру порадовался тому, как все складывалось. Тому, что чувство вины, вспыхнувшее было вместе со связью, перерастает в уверенность, азарт и согласие. Ведь получилось бы даже лучше, чем она хотела. Не только теория, но практика в безопасных условиях.

И вдруг… вмешательство Демона, и снова все не по плану. И снова страх. И вина. Жесткая, болезненная. За то, что не от всего он сможет защитить. За то, что сам бросает в огонь. За то, что, даже имея желание, не сможет разорвать связь.