— Вот и все, Сарт, — сказал он. — Дальше — как знаешь… потому что теперь ты знаешь. Да помилует тебя небо, сокрытое от нас…
Знание ворвалось в меня, и я захлебнулся в его горьком прибое, растворяясь в безбрежности понимания; а силуэт Таргила заколебался, за ним проступили контуры отрогов, все четче, все яснее, пока ненависть Грольна не потеряла всякий смысл, уйдя вместе с Таргилом в никуда…
И боги склонили непокрытые головы, когда с ними поравнялся Хаалан-Сокровенный, покровитель уходящих за ответом.
А крыша опустилась еще ниже. При желании я мог бы поднять руку и дотронуться до нее. Но я не двигался. Я стоял, неотрывно глядя на тропу, протянувшуюся ко мне от северного горизонта, и мгла сгущалась надо мной, а слезы застилали взор, и я не мог их вытереть.
Ко мне шла Лайна. Лайна-Предстоящая, лед и пламя моей памяти, та Лайна, какой я знал ее, какой она была в Доме: крохотная насмешливая женщина в бархатной накидке, из-под капюшона которой упрямо выбивались волосы цвета летних сумерек, и звездные камни перстней вновь обожгли мне глаза, лишая зрения.
Я только чувствовал, что она — рядом.
Может быть поэтому я и не заметил, как и оттуда ко мне подъехала колесница Темной Матери.
Вокруг смыкался мрак, но я все равно знал, что крылатые вепри Ахайри злобно роют копытами землю, а сама Хозяйка Страха, Мать-Ночь стоит на колеснице с поводьями в руке и протягивает мне нечто.
Я сжал ладонь. И ощутил ребристую поверхность рукояти. Рукояти черного обсидианового ножа с выщербленным лезвием.
— Ударь! — сказал Инар, Пастырь Бури.
— Ударь! — эхом откликнулись Сиалла и Эрлик, Любовь и Смерть, начало и конец.
— Ударь… — молчал Хаалан-Сокровенный.
Я не мог.
— Ударь! — властно приказала Ахайри, Рождающая чудовищ; и бронза ее колесницы загудела колоколом.
Я не мог.
И тогда Лайна взяла меня за руку и сама направила нож. А потом сделала шаг. И еще один, совсем маленький, преодолевая сопротивление трепещущей плоти, впускающей в себя зазубренный клинок.
Она еще успела тихонько вздохнуть и погладить меня по щеке.
…Кажется, я плакал. Я опустился на колени, пытаясь в непроглядной тьме — отныне моей тьме — отыскать ее тело, прикоснуться к нему; и боги отшатнулись, когда я проклял их последним проклятием, потому что чаша души моей была переполнена.
А встать я уже не мог. Надо мной была — крыша.
Ее тяжесть навалилась на меня, и я принял этот груз, эту плиту между мной и небом; принял на согнутые плечи, на каменеющие ладони, на всю ярость Инара-Громовика, весь ужас Матери-Ахайри, на страсть Сиаллы-Лучницы и мудрость Хаалана-Сокровенного, на безысходность Эрлика, Зеницы Мрака…
И стал подниматься. Я, Сарт-Мифотворец, Предстоятель Пяти, стоящий на Перекрестке Перекрестков, начал медленно разгибать колени.
С крышей мира на плечах.
На какой-то миг я действительно почувствовал себя Единственным, и с трудом удержался на ногах, потому что я не могу, не хочу, да и не умею быть — один; и никакая власть не излечит от этого всесильного и всемогущего одиночества, которое я ощутил в это мгновение, но чья-то рука удержала меня от падения; чья-то рука и чей-то голос.
Рука Эйнара и голос Грольна.
Он пел, Льняной Голос, юноша-старик, лей бился в его руках, задыхаясь и вскрикивая, рождая отчаянье и несбыточные надежды; спираль звуков смерчем вздымалась ввысь и сотрясала дрожащую крышу Дома-на-Перекрестке, и дикой гармонией откликался рев безумного Эйнара, под пальцами которого крошилось ложное небо, осыпаясь вспыхивающими искрами, так непохожими на звезды…
Мы творили миф, мы вцепились в происходящее до крови из-под ногтей, и вокруг нас корчился Дом, Дом-на-Перекрестке, поглотивший сверхъестественное и захлебнувшийся им.
И две разъяренные птицы с размаху бились в своды трескающегося купола, роняя на горячий снег равнины окровавленные перья.
…А потом черепахе, на которой покоился диск нашего мира, надоело держать его на себе, и она встряхнулась, колебля мироздание; а я внезапно почувствовал на ладонях пустоту и потерял сознание, потому что не мог иначе, и еще потому, что увидел высоко над собой — небо…
…Дороги шли, ползли, бежали, сплетались в клубок, подобно песчаным змеям в их жаркую брачную пору, и снова неслись дальше; а где-то там, в самой глубине их переплетения, напрочь запутавшись в паутине времени и пространства, словно мертвый, но все еще страшный паук, стоял — дом.
Заброшенный дом на забытом богом и людьми перекрестке — дряхлый, искалеченный, с высокими узкими окнами, мутные стекла которых были затянуты хлопьями пыли и покрыты многолетним, если не многовековым слоем грязи. Стропила и балки перекрытий были разворочены, и в бесчисленные дыры заглядывало любопытное небо.
Ночное небо с редкими, тревожно мерцающими звездами.
Из западной стены был выворочен огромный кусок, и в проломе возвышался гигант с растрепанными волосами, напряженно всматривающийся вдаль. У ног его валялся тюк с чем-то тяжелым и угловатым, а на тюке примостился худой юноша с выцветшими глазами, склонившийся над пятиструнным леем.
Оба человека были неподвижны, настолько неподвижны, что это казалось невозможным; словно время устало и ненадолго остановилось у обочины — перекусить, чем бог послал, и забыться тревожным, зыбким сном.
Время спало, а за спиной людей в проломе открывалась небольшая комнатка с остатками полусгнившей мебели, первоначальное предназначение которой уже невозможно было определить; а в самом углу на груде тряпья сидел седой человек без возраста, и человек обращался к пустоте рядом с собой, как будто ждал, что она ответит…
— …Это ты? — спросил я, еще раз покосившись на сидящего рядом.
— Извини, Сарт, — сказал он, осторожно трогая мой локоть, и в звездном свете слегка блеснул перстень со странным именем «Авэк». — Я сейчас уйду. Вот посижу немного — и уйду. Совсем. Я теперь могу — уйти…
— Не надо, — робко попросил я. — Останься, а?… Я не умею — один… и не хочу.
— А разве ты один? — удивился он.
— Один… Они все ушли, чтобы я остался. Я убил их. Предстоящих… И теперь я — пуст. До дна. До самого донышка. Все ушли, и боги ушли, и Лайна… и Дом. Один я, Авэк, как перст, как… Чтоб мне пусто было! И Эйнар скоро уйдет, наверное, и Гро…
— Ну и дурак, — жестко сказал Авэк ал-Джубб Эльри и зашелся сухим, лающим кашлем. — Ты мне раньше больше нравился… Один он… а они как же?!
Он махнул рукой в сторону пролома — и я увидел.
Дороги… И люди на них.
— Ты теперь свободен, Сарт… И я свободен. И они — тоже. Свободны видеть небо, не спотыкаясь взглядом о крышу, свободны верить во что угодно, свободны выходить за рамки бытия и находить сверхъестественное вокруг себя. Прислушайся, Сарт, если ты не разучился слышать…
Я прислушался. И услышал.
Топот копыт кентавров, воздушную поступь богов и клич яростных героев, шепот бездн и пульс миров, отзвук магических обрядов и стоны красавиц, которых еще только надо спасти; хлопанье крыльев дракона и звон меча о доспехи, вой оборотней и дыхание бессмертных, и шаги, шаги — шаги людей по бесчисленным дорогам, среди которых мне померещились и мои шаги; и голоса слепых сказителей на перекрестках…
— Ты разрушил Дом, Сарт, и теперь сверхъестественное вернулось в жизнь и расплескалось по мирам. И снова у человека появилось то, чего не может быть. Ты разрушил Дом, который хотел стать Богом, значит, отныне ты — Предстоятель, Предстоятель Перекрестков, и вечно тебе, Сарту-Мифотворцу, быть на перекрестках судеб и событий, потому что нет тебе смерти вне твоей воли и желания…
— Вне моей воли и желания, — повторил я и внезапно понял, что Авэк прав, и еще понял, что нигде и никогда не смогу передать свой нежданный и страшный дар, потому что никому не пожелаю подобной судьбы.
А себе? Впрочем, разве у меня есть выбор?…
— Скажи, Авэк, — прошептал я, не оборачиваясь к нему, — чьим Предстоятелем был ты?