В то утро он шел по рынку, удивляясь пустоте каменных рядов. Затем свернул в проходной сквозняк и остановился у оружейной лавки. Разглядывая диковинно изогнутые ножи в окне, он прислушивался к отдаленному низкому реву башенных труб и не обратил внимания на робкий скрип двери.
— Да простит меня господин, — пожилой гигант оружейник согнул спину в низком поклоне, — сегодня пятый день месяца плодов, господин, пятый день, отойдите от моей лавки, умоляю вас… меня убьют из-за вас, господин, пожалейте старого мечника…
Он шагнул в духоту лавки, властно отстранив дрожащего человека. Оружейник торопливо бросился запирать дверные засовы и опускать на окна тяжелые ставни.
— Кому понадобится убивать тебя, Мастер?
— Я не Мастер, господин изволит шутить… Сегодня пятый день, господин приехал издалека, он не знает… В пятый день госпожа Аль-Хиро, дочь правителя, проезжает в Зеленый замок, простите мою дерзость, господин…
— Аль-Хиро, дочь правителя?
— Дерзнувший заметить пыль от копыт коней охраны наследницы, — заученно затарахтел мечник, — да будет оскоплен и войдет в низшую свиту, осмелившийся же увидеть тень паланкина госпожи — будет ослеплен и отправлен в бани для растирания усталых тел, поднявший же глаза на звезду Аль-Хиро да умрет как собака, ибо только орел, не мигая, смотрит на солнце… Считающий себя орлом — да придет в восьмой день на Площадь Истины, если он не из числа повелевающих словами…
За окном взревели трубы. Он отстранил оружейника, не дослушав его слов, и приник к щели ставен.
Белые мулы рабов гордо встряхивали серебристыми султанами, рослые стражи из дворцовой гвардии сдерживали горячившихся жеребцов, восемь носильщиков несли розовый паланкин, не смея склонить головы под тяжестью. А в паланкине сидела госпожа Аль-Хиро, Звезда и дочь Звезды, наследная принцесса — хрупкая девочка пятнадцати лет с капризными губами.
— Прекрасна ты, возлюбленная моя, как столица, хороша и грозна, как полк знаменный, — шепчешь ты, не отрываясь от щели. — Отведи глаза, что меня победили, волосы твои — как стадо коз, что бегут с гор гилеадских, как разлом граната — щеки твои из-под фаты…
Ударил раскат грома. На безоблачном небе внезапно объявилась лохматая туча, ветвистая молния рассекла потемневший мир.
— Мастера! Мастера пришли!… — завизжали рабыни. Стража рассыпалась по переулку, выставив зазубренные копья и размахивая широкими крисами с семью ритуальными изгибами.
— Ублюдки! — надрывался богато одетый черноусый всадник, охаживая плетью пляшущего коня. — Сволочи! Выйдите на простор! Дайте моему копью войти в вашу проклятую глотку!…
Висевшее за его спиной длинное копье изогнулось петлей и прочно охватило горло кричавшего. Он захлебнулся, побагровел и рухнул под копыта, вцепившись в мертвую хватку взбесившегося копья.
…Ты отшатываешься от ставен, почти бежишь по тесному грязному коридору, у самых дверей черного хода налетая на бьющего земные поклоны оружейника.
— Мастер, пощадите! — седоглавый великан истерически визжит, не глядя тебе в лицо. — Пощадите, я не знал, кто вы, я никогда не складывал слова в витражи, я не… Не надо говорить надо мной!
Он затихает и валится лицом в пол. Ты переступаешь через большое тело и спешишь по замызганной улочке обратно, в гостиницу. Слова старого мечника преследуют тебя.
— Мастер, пощадите!… Я никогда не складывал слова в витражи… Не говорите надо мной!
— Девушку надо было описать подробнее, — цветы никак не хотели располагаться в вазе, и жена в очередной раз переставила весь ворох пионов в колодце хрусталя. — Дочь Звезды, понимаешь… А фигура, глаза, ножки, наконец?
Мастер взял со стола большое мокрое яблоко, надкусил.
— Попробую.
Он знал, что пробовать не станет. Это было бы слишком рискованно, слишком. А лгать он не умеет, учился когда-то, да видно — не тому…
…Чужое черное небо, чужие черные провалы между редкими незнакомыми созвездиями, ветер путается в невидимых сухих ветвях, палых листьях, грубых складках плаща, привычно откинутого с остывающего эфеса… Спать не хочется. Ты идешь сквозь мерный шелест, чернильную вязкую темноту, сквозь ровное дыхание ночи, пока она не становиться твоей, вобрав в себя шаги, плащ, ветер, судороги бунтующего рассудка, — пока… Вот теперь можно возвращаться. Спать. И просыпаться от собственного крика.
Он лежал на провонявшей клопами лежанке, считая трещины в потолке, когда в дверь постучали. Он ничего не ответил. Дверь осторожно заскрипела, и в проеме показался человеческий силуэт. Вошедший был стар, седые редкие волосы лежали на костлявых плечах, обтянутых длинным серым балахоном. Оружия при нем не было.
— Вечного счастья, — сказал старик.
— И вам.
— Мои братья хотят видеть вас. Пойдемте, прошу…
В тихом голосе гостя звучала уверенность в праве приглашать, ничего при этом не объясняя. Ты встал, застегивая пряжку пояса и привычно набрасывая перевязь с оружием.
— Вам не понадобится меч, — улыбнулся старик. — Говорящим не нужны костыли. Оставьте его здесь.
Ты разозлился. Ты отвык от подобного тона и вызывающе остановился, засунув большие пальцы за пояс. Старик пожевал губами.
— Меч, бесценное железо, слушай Мастера веленье, помни все, что твой хозяин заклинает тайным словом, — затянул он, постукивая каблуком, — выходи, клинок послушный, волю Мастера исполни, что и в мыслях не держал он, что во сне ему не снилось…
Ты с удивлением глядел в рот сумасшедшему старику, пока не ощутил непривычную легкость перевязи. Меч снова висел на стене. Ты невольно потрогал пряжку крепления, еще раз глянул на висящий клинок — и шагнул за гостем. Странная способность. Странные стихи, ритм тоже странный. «Скажи мне, кудесник, любимец богов, что сбудется в жизни со мною?» — пробормотал ты, берясь за ручку двери и спотыкаясь о длинные ножны. Предательский меч послушно закачался у бедра. Старик обернулся, посмотрел тебе в глаза и, ничего не сказав, шагнул вперед.
— Мистика какая-то, — сказала жена.
— Мистика, — согласился Мастер.
Под городом оказалась целая сеть древних заброшенных каризов, высохших и потрескавшихся. Вначале он еще пытался запоминать дорогу, но через полчаса убедился в бессмысленности этой затеи. Проклятый старик, казалось, шел с закрытыми глазами, уныло напевая себе под нос. Слов он разобрать не мог и подумал, что это первая песня, услышанная им в городе. Первая песня, и она не понравилась ему — однообразная и бесконечная, как эти коридоры с извилистым незаметным ритмом поворотов.
Пыльный тоннель, в котором проводник резко остановился и прервал свое бормотание, ничем не отличался от всех предыдущих. Старик опустился прямо на глинистый пол, поджав тощие ноги и указав рукой напротив себя. Он остался стоять и вызывающе прищурился на морщинистое лицо.
— Где же твои братья, старик? Или, не дождавшись нас, они одряхлели и скончались? Тогда мир их праху…
Слова прозвучали громко и нелепо. Ты понял это и разозлился еще больше.
— Что ты говорил на улице Оружейников, чужеземец?
— Говорил? Я не говорил, я смотрел… Но если ты собираешься исполнить предписание об оскоплении, то ты переоценил силы свои, старый человек…
— Лишь нам самим ведомы пределы сил наших. Что ты говорил, глядя на шествие, чужеземец? Говори, не бойся, здесь стихии не властны над витражами. Как и витражи над стихиями… Отвечай.
Ты вспомнил удлиненное лицо Аль-Хиро, мокрую спину носильщика, задушенного всадника… Лгать не хотелось.
— Отведи глаза, что меня победили, возлюбленная моя, волосы твои — стадо коз, что сбегают с гор гилеадских, как разлом граната…
Холодный ветер пробежал по коридору, закрутив воронки пыли. Ты остановился, с удивлением глядя на вставшего старика.
— Ты сам нашел смену ритма во второй стихии, чужеземец? Или ты искал в древних витражах?…
— Оружейник, сгибая спину, назвал меня Мастером. Почему бы и тебе не называть меня так, старик?