Проигрыватели, способные сами подобрать пластинку в тон настроению владельца; эквалайзеры, варьирующие звучание любой записи в любом регистре, учитывая индивидуальные вкусы каждого слушателя; самонастраивающиеся инструменты, улавливающие состояние исполнителя и реализующие его скрытые желания; колонки, оценивающие акустику зала с точностью до…
Йон подумал, что следующее поколение «Диониса» будет способно вообще исключить человека из процесса творчества, или оставить его, как некий эмоциональный блок, приставку — не оставляя даже возможности самостоятельного выбора пластинки на полке…
— Хотите сделать покупку, сэр? — лениво повторил продавец, гася сигарету.
— Хочу, — Йон шутовски поклонился, разводя руками, — но не могу. Пока не могу.
Придя домой, он первым делом позвонил Чарльзу Беркому. Засыпая, Орфи видел сверкающие стеллажи и улыбающегося юношу в пятнистой шкуре.
Когда Йон вошел в кафе, Чарли уже ждал его, сидя за угловым столиком в обществе длинноволосых парней лет двадцати трех — двадцати пяти от роду.
— Привет, Орфи! — заорал Чарли на весь кабачок. — Давай сюда! Это Бенни Байт, ударник, я тебе о нем говорил вчера, а это Ник Флетчер, басист. Ребята, это наш шеф, Йон Орфи. Клавишник.
Бенни и Ник смущенно поднялись, пожимая руку Йону. Парни явно чувствовали себя не в своей тарелке, что никак не вязалось с привычным обликом рок-музыкантов, каких Йон видел на концертах. Байт даже не пил, что служило поводом для неисчерпаемых шуточек Беркома.
— Вокалист прийти не смог, но я с ним уже договорился, — деловито заявил Чарльз.
— Какой вокалист? — оторопело спросил Орфи.
— Наш. Чистый инструментал сейчас не в моде. Это знаменитости пусть играют, что хотят, а мы пока зависим от сборов, которых еще нет.
— Хорошо. Хотя я полагал, что мы будем в основном играть инструментальные вещи.
— И непременно твоего сочинения.
Йон покраснел, и Берком добродушно расхохотался.
— Ладно, Орфи, не тушуйся! Клавишник ты классный, и пишешь, вроде, грамотно, ничего не скажешь. Дадим пару забойных шлягеров, для раскачки, а там и тебя протащим. Глядишь, и пойдет… Кстати, вокалист на флейте играет. Консу заканчивал, да не заладилось у него.
Парни тихо переглядывались и в разговор не вмешивались.
— Инструменты у ребят есть, у меня тоже, — продолжал меж тем Чарли. — У тебя органчик вроде был?
— Был. Стоит дома. Но, я думаю, рояль тоже понадобится.
— Это не проблема. Зал я уже снял, в Саутгемптоне…
— Сколько?
— Ерунда. Пятьдесят фунтов в неделю.
У Йона екнуло сердце, но он постарался не подать виду.
— И что остается? — спросил он, откашлявшись.
— Остается аппаратура, малый синт и кое-какие мелочи. Тысяч в пять уложимся.
Орфи облегченно вздохнул. Такие деньги у него были. Даже кое-что должно было остаться.
— Отлично. Значит, завтра с утра. Скажем, часов в десять.
Чарли повернулся к молчащим музыкантам.
— Слыхали, что шеф сказал? Завтра к десяти на старом месте с инструментами. И не опаздывать!…
Бенни и Ник синхронно кивнули, неловко попрощались с Йоном и направились к выходу. Орфи заметил, как Бенни зацепился за стул и, достав из кармана очки в дешевой круглой оправе, нацепил их на свой длинный нос.
— Слушай, Чарли, — спросил Йон, — а почему ты назвал меня шефом?
— Для солидности. Я сказал ребятам, что ты нас финансируешь. Может, они решили, что ты миллионер?
— Ясно, — обреченно протянул Орфи.
Зал был пустой и холодный. Половина ламп под потолком не горела, сквозь какие-то щели просачивался холодный ветер, крутя по замызганному полу пыль, конфетные бумажки и окурки. Правда, сцена имела вполне приличный вид.
Ребята уже устанавливали аппаратуру. Оторвавшись на несколько минут от этого занятия, они помогли Йону вкатить на сцену его видавший виды маленький электроорган. В углу, уткнувшись в газету, сидел унылый парень неопределенного возраста в потертой кожаной куртке с многочисленными «молниями», таких же вытертых джинсах и широкополой шляпе, надвинутой на лоб. Парня звали Дэвид Тьюз, и он был вокалист. Рядом лежал футляр для флейты, обшарпанный и заношенный, как и его хозяин.
Вокалист вяло поздоровался с Орфи и снова спрятался в свою газету.
Настройка заняла около двух часов, после чего Йон раздал музыкантам ноты и уселся за электроорган. Рояль действительно стоял у самой стены, но Орфи решил отложить его на потом. Рядом со «Стейнвеем» поблескивал кнопками новенький синт, купленный Беркомом накануне.
— И это все? — осведомился Чарли, пробежав глазами ноты. — Тут игры на двадцать минут! И вокала нет.
— А ты что, хочешь сразу целую программу?
— Конечно! Я тут прихватил кое-что из недавних своих… Со словами, кстати!
— Ладно. Но начнем все же с меня. Сам говорил, что я шеф, терпи теперь… А через пару дней я еще принесу, есть замысел… Начали!
Йон уселся поудобнее и взял пробный аккорд. Инструмент звучал хорошо. Орфи заиграл вступление.
Через несколько тактов к нему присоединился ударник. Незаметно, исподволь в мелодию вплелась гитара — все-таки Чарли был мастером своего дела. Басист немного запоздал, но быстро сумел подстроиться.
Вокалист оторвался от своей газеты и с интересом слушал. Потом расчехлил флейту, собрал ее… К счастью, ему не нужно было никуда подключаться.
…Когда затих последний вибрирующий звук, все некоторое время молчали. Чарли отложил гитару, подошел к Йону и задумчиво ткнул одним пальцем в клавишу. Подумал — и ткнул еще раз.
— Это настоящая вещь, — заявил он. — Я не знаю, поймут ли ее, но это — музыка.
Они репетировали около двух месяцев. С каждым разом Йон становился все требовательнее, доводя своих коллег до бешенства, заставляя проигрывать куски снова и снова, изнуряя всех и не щадя самого себя. Наконец музыка перестала рассыпаться на части, подобно карточному домику. Изредка Йон садился за рояль; но с каждым разом все реже и реже. Акустический инструмент с трудом монтировался в электронное звучание — впрочем, Тьюз неизменно таскал с собой флейту и вставлял ее робкое придыхание во все паузы, несмотря на молчаливое неодобрение Чарли. Звук у Тьюза был шершавый, чуть надтреснутый, но на редкость выразительный.
Теперь можно было выходить на публику.
За неделю до концерта они собственными силами привели зал в относительный порядок, за что практичный Чарли выторговал у хозяина уменьшение арендной платы до сорока трех фунтов в неделю. Затем все тот же вездесущий Чарли договорился со знакомым художником насчет афиш, и через день реклама их группы замелькала на стенах Саутгемптона и даже кое-где в Сити. Правда, у Альберт-Холла афишу повесить не удалось, потому что к Чарли с грозным видом направился полицейский, и тому пришлось уносить ноги от греха подальше.
Накануне концерта Йон почти не спал. В девять часов он подскочил, как ужаленный, и побежал в зал, хотя премьера была назначена на пять часов вечера. Там он долго бродил между кресел, нервно курил — впервые за многие годы — потом уселся в первый ряд и сам не заметил, как заснул…
Они сидели в небольшой комнатке за сценой и ждали, пока соберется публика. До начала выступления оставалось пятнадцать минут, а зал был заполнен едва ли наполовину.
— Ничего, соберутся, — успокаивал всех Чарли. — А в крайнем случае, для первого раза и пол-зала неплохо. Главное, чтобы им понравился концерт. Тогда завтра будет аншлаг.
Все же к началу выступления зал был заполнен почти на две трети. Дэвид вышел к микрофону и объявил название первой вещи. Йон поудобнее устроился за своим органом и весь ушел в игру. Он не видел зала, не видел слепящих прожекторов, не видел даже своих товарищей; он не слышал, что объявлял Дэвид — он играл. И он чувствовал, что играет сейчас лучше, чем когда бы то ни было. Да и остальные — тоже. Мрачная, экспрессивная музыка Чарли, с жестким ритмом, насыщенная до предела, подавляла зал, заставляла слушать, не давая возможности думать о постороннем. После последней песни Чарли зал взорвался аплодисментами — это было больше, чем они рассчитывали.