Чужой язык… А какой язык — свой? Неужели те несколько слов, самопроизвольно вырывавшихся у него под недоуменные перешептывания соплеменников — это свой язык?! Иногда ему казалось, что он знает много слов, очень много, и все они разные — один и тот же закат он способен раскрасить этими словами во множество сверкающих огней… Но солнце садилось, сползала тьма, и он возвращался в привычное косноязычие.
— Скажи, Кан… — Безмозглый помолчал, отчего-то стесняясь своего вопроса. — Скажи, почему у подпасков ноги гладкие, у женщин ноги гладкие, а у тебя в рубцах? И у воинов охраны тоже… И у старейшин.
Кан-ипа недоумевающе выпрямился, словно Безмозглый спрашивал у него нечто, давно известное всем — и резкий свист перекрыл гомон купающихся юнцов.
— Айяяя! Бэльгэн, брат мой, беги сюда! Веди двух трехлеток! Безмозглый хороший вопрос задает! Совсем умный стал… Айяяя, скорее!…
Бэльгэн-ирчи, смуглый коренастный крепыш лет двенадцати, вылетел из воды, и через мгновение он уже мчался, вскидывая задубевшие босые пятки, к пасущемуся неподалеку косяку — легко вертя в правой руке ловчий укрюк с овальной петлей на конце.
В ожидании младшего брата Кан-ипа нетерпеливо подпрыгивал на месте, потом не выдержал и кинулся к прибрежному кустарнику, срезая кривым ножом два побега — в полтора пальца толщиной и длиной в два мужских локтя. После он взлетел на неоседланного жеребца, подогнанного уже конным Бэльгэном, и перекинул парню прут потоньше.
Импульсивный Бэльгэн рванул за концы веревки, вставленной коню в рот в виде импровизированной уздечки, и из-за вздыбившегося конского крупа попытался достать концом прута плечо брата. Но Кан-ипы уже не было в седле; и хлесткий удар зря рассек воздух. Собственно, и седла-то не было — но совершенно непонятным для Безмозглого маневром табунщик ухитрился проскочить под брюхом животного и, выныривая с ближней к Бэльгэну стороны, он полоснул подростка по напрягшимся голеням.
Парень взвыл не столько от боли, сколько от обиды, и вспрыгнул на спину своей лошади. Пританцовывая на неверной скользкой опоре, чудом удерживая невозможный баланс, он принялся рубить прутом увертливого брата. Один раз ему удалось достать левое запястье Кан-ипы, еще раз прут чиркнул по разметавшейся копне волос табунщика, но в большинстве случаев ветка свистела в пустоте.
Трудно было разобрать, где кончается бешеный гнедой трехлеток и где начинается бешеный оскаленный табунщик — и Безмозглый понял тайну рубцов на ногах мужчин племени. Оружие почти ни разу не дотягивалось до головы или туловища наездника — но ноги и руки их зачастую оказывались открытыми для удара; разве что боец спрыгивал с лошади на землю, придерживаясь за холку и укрываясь за животным, но тогда он лишал себя возможности мгновенно контратаковать.
Безмозглый подумал, что он как-то не так представлял себе конный бой — и сразу же осекся. Видел ли он когда-нибудь иной бой? Какой? Участвовал ли в нем? Знание не возвращалось. Он прикрыл глаза и неожиданно увидел самого себя: освещенного пятью желтыми солнцами, — два больших справа и три маленьких слева — облитого черной гладкой шкурой, с раскрашенным лицом; увидел у себя в руке странный узкий клинок, тоньше Бэльгэновского прута, рукоять которого обвивали разные металлические изгибы, подобно тусклым змеям вокруг широкой чаши… Неправильное оружие, неправильный свет, неправильный он сам. Худой и черный. А такой меч и из руки в руку-то не перебросишь — обязательно за изгибы зацепишься. А рубить? Как им рубить?! И опять же конь… Где конь? Почему его нет? Так не бывает. Это — сон.
В последнее время Безмозглому часто снились сны. В них он был иным, уверенным, носил разные одежды, говорил разные слова, красивые и понятные, во сне он играл — и не так, как играют дети, а по-другому, по-взрослому; он ИГРАЛ… но сон таял, пальцы тщетно пытались удержать зыбкое марево, и вокруг вновь проявлялся правильный мир — кислое молоко, запах шкур, скрип повозок и он — Безмозглый из степи, с его дурацкими видениями.
Кто? — и за что?!
Запыхавшийся Бэльгэн отогнал жеребцов обратно в косяк, и, почесывая вспухшие ноги, присоединился к купающимся. Кан-ипа, вспотевший и довольный, присел рядом с неподвижным Безмозглым, потирая лоб измочаленным кончиком прута.
— Ну как? — весело спросил он. — Понял?
— Понял, — ответил Безмозглый. — Голова далеко, а ноги — рядом. Ноги чаще сверху, а голова легкая — то туда, то сюда. Понял.
— Молодец! — восхитился табунщик. — Правильно понял. А ты на лошади сидишь, как старейшина на молодой жене, у тебя ноги целые будут. Тебе голову отрубят. Сразу. А без головы плохо, ой-бой, как плохо!… Видеть нельзя — один палец. Слышать нечем — второй палец. Есть нельзя и думать не получается — третий и четвертый пальцы. Шапку одеть — и то не на что. Целый кулак неприятностей. Вот.
Кан-ипа плотно зажмурился и заткнул уши, очевидно, пытаясь представить себе все неприятности, связанные с потерей головы. Потом расслабился и сочувственно подытожил:
— Да. Совсем плохо.
Они помолчали.
— Пошли с нами ночной выпас сидеть, — неожиданно предложил табунщик. — Арзы выпьем, костер разложим… Ты песни петь станешь. У тебя хорошие песни, короткие, но вкусные. Ухо твою песню съест — и радуется. И в животе тепло. А у меня все песни длинные, а допеть до конца никогда не дают. Ругаются. Драться лезут. Шапку в рот суют… Ты где песни нашел — во сне, да?!
— Нет, — сказал Безмозглый. — Не знаю. И в ночное не пойду. Наверное.
— Почему? — подскочил Кан-ипа. — Ленивый стал, да?!
— Нет, — покачал головой Безмозглый. — Просто… Я боюсь.
— Чего боишься? Волков? Я тебе саблю дам. Свою. А мне плетки хватит. Треснешь волка басалыком по башке — и шкура целая, и волк тихий. Пошли, а?…
— Волков не боюсь, — сказал Безмозглый. — Другого боюсь.
— Чего?
Безмозглому мучительно не хватало слов объяснить свой страх — но он все же попробовал.
— Понимаешь, Кан… вот ночь, так? Вот костер, светло… Тут светло, а там, в ночи — что? Что за светом? Ночь там, шорохи… ходит кто-то. Кто ходит, чего хочет? Вдруг к костру выйти хочет? Может, зверь, может, человек, а может — дух… Страшно.
— Дух? — Глаза Кан-ипы удивленно расширились. — Кто такой? Почему страшно? Ты слово сам придумал? Живой — дух?
Безмозглый и сам плохо понимал, кто такой дух. Так, вырвалось само… и слово-то противное — ду-у-у-ух… Как ветер в темных зарослях.
— Нет, Кан. Не живой.
— Тогда какой? Мертвый?
— Тоже нет. Не живой — и не мертвый. Никакой, неизвестный. И сравнить не с чем. Понимаешь? Дух.
Кан-ипа сгорбился и некоторое время сидел молча. Взгляд его медленно наливался мраком грядущей ночи.
— Понимаю, — наконец протянул он. — Да. Когда живой — можно убить, и не страшно. Когда мертвый — тогда совсем дохлый, и тоже не страшно. А когда не мертвый и не живой… Или мертвый, но живой… Никакой. Да. Очень страшно. Очень-очень страшно. И сравнить не с чем… Слушай, Безмозглый, пошли с нами в ночное! Я тебе саблю дам. И себе возьму. Две сабли. А мальчишки пусть ножи берут. А ты петь будешь — духа отгонять будешь!… Пусть не приходит к костру. Я тебе саблю насовсем подарю, я тебя очень прошу — пошли в ночное!…
— Ладно, — сказал Безмозглый. — Не кричи. Пойду. И петь стану.
Он встал и направился вдоль берега.
Когда фигура идущего скрылась из виду, к обмякшему табунщику подскочил сгорающий от любопытства Бэльгэн-ирчи.
— Ну что? Что сказал дурак? Пойдет ночной выпас сидеть?!
Кан-ипа вскочил и закатил брату увесистую оплеуху.
— Сам ты дурак! Конечно, пойдет! И песни петь будет. Духа отгонять надо. Страшного…
— Духа? — обиженно скривился Бэльгэн. — Какого еще духа? И зачем его гонять?
— Затем, что страшно, — буркнул Кан-ипа. — Очень. Не живой — и не мертвый. Никакой. И сравнить не с чем.
Бэльгэн-ирчи притих и поежился.
— Так не бывает, — протянул он, но глаза подростка уже испуганно забегали по сторонам. — Никто такого не говорил…