Шел дождь. Он шел издалека, он устал и еле-еле тащился, спотыкаясь на каждой выбоине и брызжа во все стороны. Дождь шел через Переплет, через — и дальше, дальше…
Шел дождь. И рядом с ним брел измученный человек. Светлые волосы прилипли ко лбу, с промокшей бороды стекали струйки на тяжело вздымавшуюся грудь, руки повисли вдоль тела, раскачиваясь двумя мертвыми маятниками.
Человека звали Бакс. Он шел ОТТУДА — СЮДА. Но сейчас он не думал об этом. Он просто возвращался.
Возвращался. Шаг. Другой. Третий. К мальчишке, который ждал. Не мог не ждать. Шаг. Еще один. К мужчине, который ушел и не вернулся. Или вернулся. Шаг. Другой. Третий. К однорукой девушке-призраку. К угрюмому старику из длинной вереницы угрюмых стариков с понимающими глазами, протянувшейся через миры. Шаг. Следующий. И еще. От дома. От Инги. От мамы, оставшейся в городе. Оттуда. Сюда. К ним…
Впереди замаячил хутор. Совсем рядом. И дождь побежал вприпрыжку. Из последних сил. И человек побежал вслед за дождем.
…у плетня стояла незнакомая женщина средних лет. Очень даже средних, плавно смещающихся к пожилым. При приближении Бакса она испуганно вскрикнула и отшатнулась, вскидывая руки защитным жестом.
Нет, не руки. Руку. Левую. Потому что правой руки, начиная от локтя, у женщины не было.
Бакс остановился и почти повис на изгороди, часто моргая и вглядываясь в лицо женщины.
— Вилисса? — неуверенно пробормотал Бакс и замотал головой, как отряхивающаяся собака. — Ты? А почему ты… почему ты настоящая? И старая…
Он осекся и поправился:
— Ну, не очень старая… но все-таки…
Женщина стояла в пяти шагах от плетня и молчала.
— Козлы вы тут все, — буркнул Бакс себе под нос, откачнувшись от своей опоры. — И козы. Человек, так сказать, домой вернулся, а вы…
Он еще секунду смотрел на то, что машинально назвал «домом», и затем шагнул к калитке.
— Не приближайся! — пронзительно закричала женщина. Голос ее тоже оказался голосом Вилиссы — таким только орать на всю округу.
— Стой, где стоишь, Равнодушный! Черч, Талька, не выходите! Здесь Боди!..
— Не шуми, Вилисса, — раздалось позади нее, и из дождя вынырнули две фигуры. Бакс удивленно уставился сперва на Черчека с вилами в руках, а потом на Тальку. Тот словно вытянулся, стал на полголовы выше, шире в плечах, и на лице мальчишки все явственней проступали черты молодого Анджея — каким его отчетливо помнил Бакс.
Только вот жесткость взгляда и твердый изгиб рта были незнакомыми.
— Это Бакс, Вилисса, — бросил выросший Талька в сторону женщины, но с места не тронулся, глядя на гостя внимательно и с оттенком недоверия к собственным словам.
— Это же Бакс. Он уходил. Надолго. И теперь вернулся.
— Это уже не Бакс, — не сдавалась упрямая Вилисса. — Это Боди-Саттва! Он через Переплет прошел! Таль, они все с виду такие, ты же знаешь! Это Боди, Равнодушный, пес Переплетный!.. он нас сейчас убивать будет…
Бакс сел прямо в грязь, не чувствуя холода, сырости, ничего не чувствуя. Потом вскинул голову, и глаза его полыхнули бешеным блеском.
Сквозь застилавшие их слезы.
— Сука ты! — взревел он, и дождь испуганно шарахнулся прочь, а старый Черчек попятился, вскидывая вилы. — Тварь безрукая! Мало я тебя, заразу, хоронил?! Так сейчас снова закопаю! Талька, чего ты стоишь, дуру эту слушаешь? И скажи старому олуху, чтоб тыкалки свои убрал, а то отберу и обоих по заднице!.. и старого, и малого, и ведьму эту драную!..
— Нет, Вила, — тихо сказал Талька, и голос его зазвенел, словно мальчишка сдерживал плач, или радость, или и то, и другое одновременно. — Это не Равнодушный, Это Бакс. Это мой дядя Бакс. Его никаким Переплетом не выжжешь. Не веришь? А я верил… Триста двадцать три дня — и каждый день я верил… это Бакс-то — Равнодушный?!.
Талька сорвался с места, махнул через плетень и в мгновение ока оказался рядом с Баксом. Тот тяжело поднялся и опустил мокрую и грязную лапу мальчишке на плечо.
— Таля… — прогудел Бакс, двигая затекшими лопатками. — Сукин ты сын, не в обиду Инге будь сказано…
Через секунду Бакс вопил дурным голосом, вертясь пьяным медведем и подбрасывая в воздух хохочущего Тальку. Визжала насмерть перепуганная Вилисса, а Черчек сунулся было за изгородь со своими дурацкими вилами — но они были у деда немедленно отобраны, как и обещалось, толстое древко прошлось сперва по дедовой спине, после пониже спины, а шлепнувшийся в лужу Талька пищал от восторга и дрыгал ногами.
Появившиеся от дальних хат Черчековы парни обалдело глядели на все это ликующее безобразие, а потом пожали плечами и убрались восвояси. Чего зря мокнуть-то?
— В хату пошли, — заявил Черчек, незаметно почесывая ушибленное место. — Дуроломы…
И они пошли в хату.
На пороге Бакс остановился, загородив дверной проем, и уставился на Тальку, словно впервые видя его.
— Погоди, Таля, погоди, — забормотал Бакс, кривя губы в недоуменной и растерянной улыбке, — ты чего, очумел?.. какие-такие триста двадцать три дня? Ну, день-два, три… от силы…
— Год скоро, дядя Бакс, — тихо и очень по-взрослому ответил Талька. — Год без малого, и ни тебя, ни папы… Да ты проходи, чего тут в сырости-то разговоры разговаривать?.. Вилисса, скажи парням, пусть кипяточку согреют!..
…Бакс шумно прихлебывал густой травяной чай, слушал Вилиссу и старался не глядеть ни на ее постаревшее (или помолодевшее, по сравнению с их первой встречей) лицо, ни на культю ее правой руки.
— Тело они мое сожгли, — рассказывала Вилисса, и в ее облике бывшая старуха боролась с бывшей девушкой; и старуха побеждала. — Муж мой ведь из Черчеков, а они — мужики отчаянные… Вот дед его сидит, подтвердит, ежели что… Я, понятное дело, сама этого не видела, но иначе и быть не могло. Раз ТАМ тело мое спалили — я ЗДЕСЬ плоть обрела, хоть и без Дара. Да только нельзя судьбу в зад подталкивать, потому-то года мои ЗДЕСЬ в бега и ударились… на полпути от девки до бабки. Как родичи догадались, не знаю, но…
— Догадались, — булькнул в усы Бакс, — много б они догадались, Черчеки ваши отчаянные, без рожи моей у плетня своего! Мужику этому спасибо, которому я глаз подбил… и туда отвел, и обратно добраться помог… как его там? Бредун, что ли? Толковый дядька, и пить умеет, и жить умеет…
Он замолчал и поднял глаза на Черчека.
— Ты чего, дед? Плохо тебе, да? Ты извини, за вилы-то, я сгоряча…
Похоже, последних слов Бакса Черчек не расслышал. А вот предпоследние… подавился дед и чай расплескал.
— Слышь, сноха, — бледный, как смерть, старик повернулся к Вилиссе, и пальцы его намертво вцепились в столешницу. — Он с Сартом встретился… никто другой не…
— С каким еще Сартом?! — взвился не остывший еще от «радушной» встречи Бакс. — Уши прочисть, старче! Бредун его звали, он самогоном еще меня угощал!..
Черчек не обратил на крик Бакса ни малейшего внимания.
— Выйдите, парни, — почти шепотом сказал он. — По-доброму прошу, выйдите… мне с Вилой потолковать надо. Не до шуток теперь…
Кроме Бакса и Тальки больше парней в хате не было.
И они вышли. Под дождь.
А дождь закончился.
— Не до шуток… — ворчал Бакс, опускаясь на приступочку и морщась от въедливой сырости. — Вроде как раньше одни шуточки косяком шли… Нет, Таль, ты не садись — мокро здесь, заболеешь!.. Ну надо же, оставил вас на день-другой без присмотра, так тут и день за год в зачет пошел, и бабка наша полубабкой стала, и ты вон какой вымахал! И Энджи… А батя-то почему не возвращается?
— Не знаю, — грустно ответил Талька, переминаясь с ноги на ногу, и весь налет его новой взрослости как ветром сдуло. — Видно, и у него день за год… Слухи ползут, дядя Бакс, гнилые слухи, недобрые! Будто в Книжном Ларе у Зверь-Книги в ближайших подручных Глава объявился, над Страничниками главный… Вот как папа не вернулся, так чуть погодя слухи и пошли. И нас с тех пор никто пальцем не трогает! Тень отбрасываем, Вила меня Даром владеть учит — а местные не то что драться, вообще близко не подходят!