— Я так понимаю, колла — это ты, — говорит она мальчишке.

Он кивает, разжимает пальцы, как ребенок, который учится считать.

— Ты голодный? Будешь малу паан?

Он кивает.

Она достает из бордовой сумочки две булки с рыбой; Джаки всегда приносит домой то, что не съела на работе.

— Возьми. Поешь. Не бойся, я твой друг.

Мальчишка-воробей, не сводя с нее глаз, вгрызается в булку.

— Завтра пойдем?

Он кивает, щеки в крошках.

— Утром?

Он кивает, пожирая угощение, улыбается слабо.

— Ты придешь сюда?

Он указывает культею на слова «станция Котахена», которые несколько часов назад сам же и написал на открытке. Джаки кивает, входит в старенький лифт.

Она никогда с тобой не спорила, никогда не устраивала сцен, в отличие от ДД, не закатывала истерик. Говорила «о'кей» и умолкала. Но глаза ее стекленели, она улыбалась криво, и ты понимал, что Джаки бесится.

Она говорила «о'кей», когда ты сказал ей, что не встретишься с ее родителями, когда ты сказал ей, что ходил без нее в ночной клуб «Синий слон», когда ты сказал ей, что переезжаешь в другую комнату. В комнату, куда она сейчас входит, где роется в шкафу. Джаки видит обрамленные рентгеновские снимки, ряд рубашек и курток, цепочки с цианидом.

Рубашки и куртки осенних оттенков, ты выбирал их специально, чтобы в джунглях они были незаметны, а в городе бросались в глаза. Рентгеновские снимки твоего рта и груди были сделаны после аварии, в ней участвовал ты и господин постарше: не зря говорят, что делать минет водителю во время движения опасно и неразумно. Ты пытался превратить эти снимки в арт-проект, но потом забросил его. А пузырьки с цианидом ты нашел на трупах бойцов ТОТИ, которые фотографировал в Килиноччи по заданию военных.

Джаки видит плюшевого мишку, твой папа привез его из Коломбо — и еще венерическую болезнь, она стала его прощальным подарком амме. Болезнь называлась отчаяние. Твой дада умер в больнице в Миссури, а ты застрял в аэропорту Ла-Гуардия по пути к его одру. Он попрощался с тобой по телефону и напутствовал мудрым словом:

— Амму не обвиняй. Она хорошая женщина. Просто мы не подходим друг другу. Не стоит заводить отношения с тем, кто не смеется твоим шуткам. Зачем ты прилетел? Ты не ответил ни на одно из моих писем.

Он сказал, что писал тебе на каждый твой день рождения, просил прощения, давал советы. И не верил, что ты в глаза не видал его писем.

— А если твои шутки несмешные? — спросил ты.

— Ты по-прежнему занимаешься фотографией? — спросил он.

— Я фотографирую войну.

— Я думал, ты учишься в магистратуре по деловому администрированию.

— Это было десять лет назад.

— До чего бессмысленная война. Теперь вот тамилы хотят половину острова. Не понимаю, зачем ты тратишь на это время.

— Тебе лучше?

— Я умираю. Вот тебе мой совет. Делай все, что захочешь, черт побери, потому что мы все умрем.

— А что делал ты?

Ты сидел в заграничном аэропорту, плавился от жары, слушал последние слова человека, которого винил во всем. Нет, дада. Не в этот раз. Ты сжимаешь трубку и кидаешь в таксофон еще три четвертака, представляя, что это игральный автомат в «Пегасе».

— Что?

Ты дернул и отпустил рычаг.

— Твое поколение просрало страну. А ты сбежал.

— Ты читаешь мне мораль из-за того, что я ушел?

В трубке ахают, и ты, помолчав, произносишь фразы, которые еще подростком сочинял у себя в комнате:

— Ты ничего не сделал. И уже не сделаешь. Мои же фотографии переживут нас всех. Единственное, что ты в жизни сделал хорошего, — это я.

Добравшись наконец до Миссури, ты узнал, что во время вашего разговора у отца остановилось сердце, и твоя тетя Далрин сказала: чтобы духу твоего не было на похоронах. Две твои сводные сестры не открыли тебе дверь. Ни Дженни, ни Трейси Кабалана не ответили на твои звонки.

Джаки берет в руки медведя, находит под ним твою записную книжку и говорит «о'кей». Ты купил эту записную книжку в книжной лавке «КВГ», она старее всех прочих книжек на твоей полке. Джаки хмуро читает незнакомые имена, замечает знакомые символы — даму пик и номер комнаты в отеле «Лео».

«О'кей», — повторяет она и уносит блокнот к себе. Выходя, видит красную бандану, та висит на крючке на двери. Бандана вся в пятнах, и, если бы Джаки тебя слышала, ты рассказал бы ей, какие из пятен грязь, какие бензин, а какие кровь.

В комнате Джаки задернуты занавески, притушен свет, заунывно жужжит какая-то скверная британская группа. Стена рядом с зеркалом увешана снимками, многие сделал ты, на них Великолепная Тройка, как вы себя называли, когда не ругались. ДД, Джаки и Маали отдыхают в Яле, Канди, Вене, пьют в клубе центра искусств.

Имена в блокноте записаны ручками разных цветов в разное время множества твоих жизней. Здесь тети, двоюродные братья и сестры, любовники, сантехники, партнеры по карточным играм, воры, несколько очень важных персон — мужчин и женщин. Одни имена кричат, другие молчат, и этих других ты боишься. Джаки знакома разве что малая толика этих имен и кличек, но это ее не удивляет и не тревожит. В отличие от ДД, Джаки смирилась с тем, что не властна ни над твоей жизнью, ни над твоим временем, ни над твоими привязанностями.

Она перелистывает страницы — от Алстона Коха до Ярука Явахира — и обнаруживает все новые значки игральных карт, начертанные шариковой ручкой близ номеров без имен. Значки те же, что на конвертах, тот же стрит. Джаки кладет блокнот на колени, таращится в пустоту. Быть может, она думает, что ты жив и скрываешься? Или вспоминает дни с транквилизаторами, блек-джеком и магнитофоном — до того, как он поломался. Вечера, когда вы слушали Шейкин Стивенса, Элвиса Пресли и Фредди Меркьюри — и не прикасались друг к другу.

Она вновь открывает блокнот, находит страницу с номером, рядом с которым красной ручкой нарисован значок туза бубен. И с открытым блокнотом идет к телефону.

Существование призрака не особенно отличается от жизни военного фотографа. Долгие периоды скуки перемежаются вспышками ужаса. Несмотря на оживленность твоей посмертной вечеринки, чаще всего ты наблюдаешь за людьми, которые глазеют на вещи. Люди вообще постоянно глазеют, пердят не переставая и слишком часто трогают свои гениталии.

Большинство, конечно, уверено, что рядом никого нет, — и, как обычно, ошибается. Рядом с тобой — рукой подать — самое меньшее сотня насекомых и триллионы бактерий на всем, к чему ты прикасаешься. И некоторые из них действительно за тобой наблюдают.

Рядом все время кто-то висит в воздухе или пролетает мимо, хотя большая часть тех, кто висит в воздухе и пролетает мимо, интересуются тобой не больше, чем ты дождевыми червями. Вот и сейчас поблизости минимум пять призраков. Один, кажется, даже читает, заглядывая через твое плечо.

Ты смотришь на Джаки, она сидит возле телефона. Жует свои волосы — эту неприглядную привычку она подцепила за игорным столом. Джаки вытаскивает пряди волос из-за уха, зажимает в зубах и покусывает, гадая, ставить или пасовать.

Лучше бы ей не открывать блокнот, не звонить по этим номерам. Лучше бы ей искать негативы, иначе кончит, как ты.

Ты шепчешь ей на ухо, ты стоишь перед ней и кричишь. Даже пытаешься петь Шейкин Стивенса. А потом в окне четвертого этажа показывается лицо, раскрасневшееся, как в лихорадке.

Сена отдувается, как Элвис в Вегасе: такое чувство, будто его покусали осы. Нос плоский, как у гавайца, кудри как у африканца, а вот рот типичный для жителя Гампахи.

— Адо хатто[62], идем. Дело есть.

Сена ведет тебя через Петтах на север, ветры дуют тихо и неожиданно исчезают.

— Беспокойный вечер, — говорит Сена. — Слишком много вампиров в воздухе.

Он не ошибся. Клыкастые вампиры в Дематагоде смотрят на светофоры в надежде поживиться моторикшей. У мусорных баков, где роются нищие, отираются преты, воруют запах, гноят еду.