Брент опять заулыбался, и мне захотелось в него чем-нибудь запустить.

— И если Томас считал любовью то, что ей не является, что могло заставить его убить Таллию?

— Ну, — я проглотила кусок, жутко на Брента злая, — комиссар считает, что причина всех преступлений — страх. Что Томаса так напугало?

— Я знаю точку зрения комиссара, — скривился Брент. — Он сует ее куда надо и куда не надо, каждой паршивой газетенке себя цитирует и каждый раз оказывается прав. Этой присказкой удобно все объяснять, она как глина, принимает любую форму…

— Что? — переспросила я.

— Страх нищеты, страх обиды, страх перемен, — начал объяснять Брент, но я замотала головой:

— Я не про это. Про глину. — Я и сама не знала, почему меня вдруг зацепила эта мысль. — То, что вы сейчас сказали про страх, мне приходило в голову теми же словами…

Брент довольно улыбнулся. Я в ответ оскалилась, совсем как хищник, которому не давали спокойно насытиться.

— Но меня больше интересует глина. Работа Таллии. Ее проекты. Информационщики, насколько мне известно, ничего не обнаружили. Таллия работала перед смертью целый день. И все, что она сделала, вот те заготовки в мусорном отсеке? Вам не кажется, что здесь что-то не так?

— Что может здесь быть не так?

То, что я нашла пропавшие руки, заставило Брента относиться ко мне иначе. Он стал прислушиваться ко мне? Признал мой авторитет? Засунул свои принципы куда-то в очень глубокое место?

Или не хотел рассматривать версии, далекие от любви и прочих высоких материй?

— Если бы я это знала, — со вздохом призналась я. — Вам не кажется, что делать выводы все-таки ваша задача? Со своими я отлично справилась — как эксперт.

С этим Брент не стал спорить.

— Страх — это чувство, — сообщил он мне невероятную новость. — Допустим, комиссар со своей резиновой версией прав. И я прав, когда говорил, что Томаса спровоцировали.

Я отодвинула опустевшую тарелку и принялась за королевский салат. Кордебалет креветок в нем выглядел возбуждающим аппетит. Брент протянул руку, выхватил у меня из-под носа креветку и тут же ее сжевал.

— Вам что, до такой степени не терпится? — возмутилась я, но не так сильно, как следовало. — Зачем вы лезете в мою тарелку, это по меньшей мере невежливо.

— В Лагуте это в порядке вещей.

— Сказала бы я, что в вашей Лагуте в порядке вещей, — прошипела я. — Не делайте так больше, или получите ложкой в лоб.

— Там считают, что есть из одной тарелки — признак доверия.

— Я вам настолько не доверяю, — отрезала я. — Давайте про Томаса, вы что-то там говорили про чувства.

Я нарочно съехидничала, потому что Брент любил эту тему. Чувства, эмоции, любовь, симпатии, антипатии… «Ему бы сценарии к сериалам писать», — подумала я. Но предлагать сменить сферу деятельности не стала.

— Так вот, я продолжаю настаивать, что Таллия спровоцировала мужа. Напугала, если вам так понятнее. Ударила по какой-то его больной точке, вызвала страх. Но так, что сама этого не заметила. Может быть, она ударяла уже не впервые, и Томас научился прятать свои эмоции, это ее погубило.

Здесь была логика, своеобразная, как логика Брента в принципе, но я уже научилась немного его понимать. И если я понимала его правильно, то Таллия сделала или сказала тогда Томасу что-то, что послужило толчком к убийству.

Вот только что?

На некоторое время я была избавлена от измышлений Брента: ему принесли стейк, и если бы я любила мясо, обязательно цапнула бы у него кусок из тарелки, просто чтобы взглянуть на его реакцию. Но я продолжала думать — и над тем, что мы знали, и над словами Брента. Допустим, страх. Допустим, Томас чего-то боялся. Допустим даже, что само слово «страх» в самом деле не значит «испуг» или «опасение». Потому что страх — это тоже эмоция, тут Брент прав, и у каждого эта эмоция проявляется очень по-своему. Другого это бы не зацепило, а Томаса довело до преступления.

Мог ли Томас бояться контракта?

Таллия собиралась куда-то уехать. Предположим, но если Томас посчитал, что из клиники после аборта она сама доберется, что Академия важнее, почему он должен был решать с ее контрактом иначе? Он ждал жену после работы, значит, отдавал себе отчет, что то, что она делает, — важно. Для нее важно как минимум.

Что могло измениться?

Ни одной стоящей версии не появилось. Я доела салат, уничтожив последнюю креветку, взялась за десерт. Раздражение на весь мир у меня прошло вместе с голодом, я даже начала улыбаться.

Смартфон запищал, и я схватила его так, будто ждала новостей о присвоении мне Королевской Премии или выделении гранта. Но я ждала линии с Майклом, а Майкл как в воду канул, и я почему-то подумала, что он, может быть, уже устранен как важный свидетель. Сообщником Томаса, которого не было — или был? — или какой-нибудь живой магией. Колдовством.

— Сью? — Гордону тоже не мешало бы отправиться спать, у него язык заплетался. — Я думал, что я не справлюсь, но у меня получилось.

— М-м? — протянула я, и стоило бы проявить больше интереса к работе своего коллеги и учителя. Я успокоила свою совесть тем, что обычно в это время я сплю.

— Насколько я понимаю, это уже не имеет значения, — устало продолжал Гордон, — потому что и так установлено, что Томас ампутировал руки в другом месте. Но лишним оно ведь не будет, правда? Программа показала, что — да, он действительно имитировал. Извини, что так долго, и…

— Нет-нет, что ты, — я замотала головой, словно Гордон мог меня увидеть. — Насколько это может послужить доказательством для суда?

— Я бы сказал, процентов на семьдесят, — прикинул Гордон. — Вот подробности: если бы Томас резал руки на месте, крови было бы несколько больше. Это я взял все данные из медицинской карты Таллии и ввел в программу. Учтем ее проблемы с кровью, да? И… знаешь, что мне кажется, уже между нами, не для заключения? Хоть убей, но картина пятен крови сильно смахивает на то, как если бы руки были не ампутированы, а просто перерезаны вены.

— Очень интригующе, — протянула я. Причем я не кривила душой — я действительно удивилась. — У тебя есть версии?

— Нет, — хмыкнул Гордон. — У меня сейчас нет ни версий, ни вообще желания ворочать мозгами. Я поехал домой, и если я тебе завтра нужен вменяемый, раньше двенадцати меня можешь не ждать.

— Ты мне нужен вменяемый и здоровый, — горячо заверила я. — Отдыхай, даже если появишься позже, я тебе это прощу.

— Ну спасибо, — захихикал Гордон в своей манере, — и да, поздравляю с найденными руками. Их сейчас потрошат, будут новости, сразу скинут.

И он отключился.

Брент закончил с трапезой — официант уже успел забрать у него тарелку, — и теперь смотрел неуверенно и настороженно, предполагая, что я его информацией обойду. Но я все равно рассказала о программе, которую Гордон заставил поработать на благо расследования, и лелеяла мысль, что Брент сообразит, почему у Гордона возникли странные, невозможные сомнения.

— Не мог он сначала…

— Исключено, — я была категорична. — Он не мог таскать труп с места на место, мы бы это заметили. Он сделал то, что сделал, и так, как сделал. Отрезал руки, оставим пока этот вопрос… Вырезал сердце. Больше того, Брент: он отрезал руки, убрал их, перед этим разобрав вентиляцию, а после этого собрав ее снова. И только потом он стал вырезать сердце. Или нет. Смотрите… скорее всего, все было так. — Я поспешила, едва не запуталась, начала сначала, прикрыв глаза — так было легче восстановить все в памяти. — Между удушением и расчленением прошло примерно часа полтора. Может, меньше, может, больше. Но Томас сразу после того, как задушил Таллию, отправился готовить место для хранения рук.

— То есть он планировал совершить преступление рано или поздно?

— Возможно, он предполагал, что ему придется так сделать, — осторожно уточнила я. — Но предположения ближе к продуманным планам, вы правы. Томас подготовил вентиляцию, отрезал руки, убрал их, опять вернул этот проклятый химический шкаф в исходное состояние… Брент, а ведь время у него поджимало. — Я отпила кофе. Остывший, но мне было без разницы. — Он принес тело жены в комнату, имитировал ампутацию рук на месте, может быть, даже успел скрыть все следы в ванной. Или оставил это напоследок, но закономерный вопрос: в какой момент он решил вырезать сердце — и зачем? Это ведь имеет смысла не меньше, чем хранение рук в вентиляции, если не учитывать романтическую подоплеку. Это же фарс.