Большой вопрос. Её позиции сильны, и такой союзнице многие будут рады.

Тему Союза я оставил до ярмарки, ведь помимо прочего передо мной стояла ещё одна проблема – нужно было сделать так, чтобы ярмарка в принципе состоялась.

– Хорошо, – сказал я. – Соседи привезут камень и скот, ты привезёшь шкуры и всё, что из них делается, мы выставим хлеб, овощи, ту же медь и инструменты, и каждая деревня откроет торговлю. Однако возникает вопрос: кто всё это добро будет покупать?

– Мы и будем, – не задумываясь, ответила Кристина. – Ты, я и Соколов с Басмановым, если у них найдётся, чем платить.

– Итого четыре Стратега, а с Меченым в лучшем случае пять, – подытожил я. – Пять покупателей на пять деревень. Тебе не кажется, что это будет не ярмарка, а очередное Собрание Стратегов, только без воеводы? Соберёмся в тереме, обменяемся телегами и разъедемся.

– А разве может получиться иначе? – вздохнула Кристина.

– Я верю, что может, – искренне ответил я. – Не только мы можем принять участие в ярмарке.

Кристина вскинула брови, явно не восприняв мои слова всерьёз.

– Владимир, у крестьян нет денег, у моих уж точно. Что они приносят с собой из Княжеств? Один комплект одежды да краюху хлеба? На что они будут покупать наши товары?

– На деньги, которые мы можем им дать, – выдал я.

– Ты что, предлагаешь раздать казну? – Спина блондинки напряглась. – Владимир, ты меня пугаешь. Ты что, смутьян?

Я чуть морсом не подавился. Пришлось расспрашивать, кто такие смутьяны. Оказалось, это были не то мыслители, не то просто болтуны, которые решили, что если поделить богатство поровну, то наступит всеобщее счастье. Подробностей Кристина не знала, но словечко, как и идея, были у аристократов ругательными.

Я покачал головой. Раздать по горсти червонцев каждому крестьянину и вправду было бы проще всего, и именно поэтому этот вариант я отбросил не раздумывая.

Деньги, упавшие с неба, с такой же скоростью утекают в никуда. Крестьяне просадят их все за один вечер, а на следующее утро потребуют ещё. И это будет не их вина. Так уж устроен человек – дай ему палец, он попробует откусить по локоть. Я не был исключением из правил.

Быть может, я мог ввести зарплаты? Вот только я вспомнил, сколько червонцев осталось после торгов с караваном, и мне потребовалось тут же похоронить эту идею.

Если я обязуюсь платить двум сотням душ хотя бы по паре копеек в день, то уже к началу ярмарки у меня не останется ни гроша в кармане.

Нужно было что‑то среднее, и тут я как раз вспомнил моего деда.

Он ведь всю свою жизнь прожил в деревне и в молодости работал не за деньги, а за трудодни. Само слово я знал ещё с детства, да только смысл его осознал, лишь оказавшись в университете.

Ещё в середине двадцатого века советский колхоз не платил рабочему зарплату, а вёл учёт в условных единицах.

Каждой работе назначалась норма, а уже за норму начислялся трудодень, и осенью, когда государство забирало свою долю, остаток урожая делили между людьми пропорционально наработанному.

Условная единица эта выходила плавающей – в урожайный год на неё могло приходиться несколько килограммов зерна, а в неурожайный – всего лишь горсть.

Я, конечно, утрирую, но дед ругался и говорил, что в некоторые годы и вовсе получался «шиш с маслом».

И всё это работало при обязательном минимуме, за невыполнение которого можно было вылететь из колхоза, лишившись огорода. Дед не раз вспоминал об этом и всякий раз добавлял – семью кормил не колхоз, а тот самый огород, на который уходило всё время, оставшееся после нормы.

Повторять один в один я точно не собирался, но вот ряд моментов можно было бы и взять на вооружение.

Во‑первых, крестьяне сейчас и так работали бесплатно, только без всякой нормы. Куда пошлют, то и делают. Причём из вознаграждения имелись только портки поновее и добавка в столовой.

Поэтому любая организация труда, а ещё и система вознаграждений, будет шагом вперёд.

Кроме того, на колхозах висела «гиря» госзаказа. Они должны были кормить города, почти ничего не получая взамен. Здесь же мы сами выбираем, сколько и чего продать. Да и цены у караванов вполне справедливые.

Одни плюсы, без минусов.

Почему бы не создать в этом мире само понятие плана, нормы и сверхурочных?

В том же министерстве по схожей схеме у меня была введена премия по итогам квартала. Чем больше наработал, тем выше премия. По‑честному, а не «награждение непричастных».

Благодаря чему мои ребята пахали так, как не станет ни один чиновник на постоянном окладе.

Я снова обратился к Кристине.

– Никакой раздачи я делать не буду. Каждый житель Дальней и так работает на деревню, а деревня за это его кормит, одевает и даёт крышу над головой. Так было, есть и будет. Изменение же будет лишь в том, что у этой работы появится норма. Например, лесоруб должен будет сдать деревне столько‑то деревьев в день, рыбак столько‑то корзин с рыбой, плотник столько‑то досок. Для чего всё это? А для того. Сделал дело – гуляй смело! Теперь ты совершенно свободен.

– Свободен для чего? – Кристина пока не понимала, но продолжила меня внимательно слушать.

– Для того, чтобы пожить для себя, – задумчиво выдал я. – Чтобы начать работать уже не на благо деревни, а на своё собственное. Вот, отработал ты норму до обеда, а после обеда сплёл корзину, вырезал ложку или испёк пирог. Всё, что ты произвёл вне нормы, – станет товаром. Товаром, который ты сможешь продать кому только хочешь и за сколько хочешь. Плотник сделает соседу стул, потому что тот уже устал от грубой лавки. Гончар может слепить кому‑то личный набор посуды. С узорчиками. А если ты любишь рыбу, тот же рыбак может продать тебе отдельный улов. Горячего копчения.

Выдержав паузу, я дополнил:

– Если же деревне вдруг понадобились руки для какой‑то срочной работы, сверх той же нормы, скажем, к ярмарке надо поставить два десятка ларьков, то за такую работу можно и заплатить. Недорого, но это позволит крестьянам честно получить свои червонцы. Положенную же норму можно назвать трудоднями.

– Трудо… что?

– Трудодни, – ухмыльнулся я. – Ну, или по‑простому, крестьянский долг деревне.

Кристина помолчала, крутя в пальцах пустую кружку.

– После такого крестьяне же перестанут работать на тебя, – сказала она наконец. – Отработают норму спустя рукава и побегут строгать ложки, ведь за них они смогут хоть что‑то выручить. В отличие от твоих трудодней.

– Смотря кто будет принимать эту самую норму, – возразил я.

У меня в мыслях было поставить Голубцова и ещё нескольких человек в качестве проверяющих.

Именно они будут следить за сдачей работы. Заодно будут и учёт вести на местах. То же кривое бревно в норму просто не пойдёт, а значит, человек, допустивший такое, будет рубить второе и провозится дольше, чем если бы срубил нормально с первого раза.

– А если твои крестьяне всё пропьют? – спросила Кристина, потирая лоб.

– Пить у нас пока нечего, – усмехнулся я. – А как появится, так пусть и пьют. Только не на мои червонцы.

– Всё это как‑то ненадёжно, – призналась Кристина.

– Ненадёжно, когда деньги лежат мёртвым грузом, – возразил я. – А они должны течь, подобно воде в русле реки.

– Это как? – прищурилась Кристина.

– Возьми грубый сценарий: рыбак ловит рыбу и продаёт часть улова повару. Повар скупает из амбара ингредиенты и готовит рыбный пирог, который впоследствии перепродаёт гончару. А уже потом гончар делает посуду для рыбака, который решил потратить заработанное на свой комфорт. Деньги в этой схеме идут по кругу, и с каждым кругом в деревне будет становиться всё больше товаров: кружек, свистулек, новой мебели, украшений и прочего‑прочего. Всего того, чего сейчас никто не делает, потому что просто незачем. Копейки уйдут из казны и вернутся в казну, а по дороге сделают работу.

Для чего всё это я задумал? Причина была не в одной лишь ярмарке, я глядел несколько дальше.

– И чем больше в деревне произведут товаров, тем больше будет того, что можно продать караванщикам, – продолжил я. – А чем больше получится продать караванщикам, тем больше червонцев воевода зачтёт моей деревне. И плевать, выстругал крестьянин ложку по моему заказу или по собственному желанию. Продажа всё равно засчитается!