В этот раз печь мы сушили аж три дня. Медленно, просто жесть как медленно. Но и результат в этот раз должен был быть иным.

Сначала раздували крошечный огонь. Потом ждали, когда он разгорится и затухнет сам по себе. После чего брался небольшой перерыв. Глина подсыхала, светлела, кое-где трескалась мелкими нитями. Теперь мы эти трещины сразу подмазывали. А вот чтоб неповадно им было!

Ростислав ворчал, что проще было бы скупить весь уголь у караванщиков. На что сразу нарывался на спор с Леонидом. Здоровяк нашу печь отстаивал, как собственного ребенка. А я ведь вам говорил — прирожденный кузнец!

Елисей следил за дымом, стенками, а порой и за мной. Пожалуй, за неправильно согнутую спину меня в последний раз разве что мама отчитывала в детстве. Теперь же повадился это делать и старый травник.

Время шло, до прибытия караванщиков оставались считанные дни. Но и у нас всё было готово ко второй, уже «настоящей» попытке.

Она должна была решить — удастся ли мой грандиозный план по привлечению Меченого на мою сторону или же всё пойдёт прахом.

Так, наступило новое утро…

Все эти дни, пока я был целиком и полностью сосредоточен на сборке печи, Голубцов времени зря не терял. Я не просто так временно отстранился от управления деревней. Я хотел понаблюдать за старостой, так сказать, в естественной среде его обитания. Как он поведет себя, как чувствует, что власть оставляет его.

Я назначил Голубцова временным управляющим над лесорубами в мое отсутствие. По сути я вернул ему практически всю полноту власти над людьми. Ведь пока мы копались с печью, бо́льшая часть деревни Дальняя всё ещё была сосредоточена на добыче дубов.

Рисковал ли я, вновь ставя его у руля? Незначительно. Потому что поводов у старосты, чтобы взбрыкнуть против моей власти, не было. И агитировать напрямую он бы просто не смог.

Но Голубцов поступил хитрее. Он выцеплял тех жителей, которым трудно было принять новые порядки. Кабестан, волок дубов, непонятный древесный двор — всё это немного, но выбивалось из привычной суеты рядового крестьянина. А что нам непонятно — мы отвергаем.

Вот и староста присел на уши этим «господам», концентрируя их недовольство на мне.

«Вот пришел господин Стратег и всё жизнь перевернулась вверх дном.»

«Что мы раньше плохо жили, раз надо всё менять и переиначивать?»

«Вот опять господин Стратег начал какие-то небылицы придумывать. Печь захотел он построить! И не из нормального кирпича, а из грязи!»

«Как бы со своим углем пожара нам не учудил! Дождя-то давно не было! Трава высохнет и всё, одна искра и прости-прощай деревня Дальняя!»

Это бурление нечистот было тихим и едва различимым. Но оно было и оно набирало силу. Особенно голоса стали громче, когда треснула наша печь. Староста словно только и ждал этого момента, чтобы начать агитировать сомневающихся.

Всего за пару дней он нехило так постарался, чтобы собрать из недовольных мною вполне очерченную группу из восьми крестьян.

О происходящем в деревне мне старательно докладывала Люба. Другие жители поселения косо посматривали на формирующуюся «оппозицию», но особо не возникали. Потому что Голубцов грамотно подбирал слова. Он не ставил себя напрямую против моей власти.

Он лишь упирал на мои ненужные «хотелки». Вот кабестан, да! Это дело полезное! Но какая-то печь? Великая магия, зачем она нам без кузнеца или углежога⁈ Лучше бы господин Стратег больше прислушивался к нашему многоопытному старосте, и они вместе бы управляли порядком, как должно! А ещё было бы лучше, если бы талантливый, но молодой Стратег прислушивался к мозговитому товарищу Голубцову.

Вот тогда будет мир, труд, май, правда же?

Я не препятствовал этим брожениям. Зачем? Лучшим доказательством моей правоты станет удачная партия угля. Поэтому я предпочел просто гнуть свою линию, не обращая внимания на потуги своего оппонента.

Я рисковал. Но этот риск основывался на вере в мои силы, на силы моих соратников. Во второй раз наша печь не даст слабину! Всё пройдёт как по маслу!

Я в это верил. А чтобы моя вера оправдалась, я действовал с особой осторожностью.

Так, для второй партии древесину мы выбрали суше. Сырые обрезки отложили. Взяли старые дубовые сучья, чурбаки и недожжённые куски из первой партии. Всё это добро уложили ровнее — крупное вниз и ближе к центру, мелкое по краям. Делалось это, чтобы жар распространился внутри печи более равномерно, а не как в прошлый раз.

Загрузочное отверстие закрыли утяжеленной крышкой. Щели промазали глиной. Продухи оставили открытыми лишь частично.

Процесс был запущен вновь.

Первый час прошёл спокойно. Потом второй. Из печи шел густой дым — сначала белесый, потом он стал темнеть. Запах стал резче, но открытого пламени не было. Стенки печи нагревались постепенно.

Я каждые несколько минут обходил печь кругом. Елисей следил за мной с усмешкой. Ростислав сидел на корточках неподалёку и держал наготове ком глины.

Но печь всё не лопалась.

Мелкие трещины появлялись, но они были не опасные. Мы сразу подмазывали их. Продухи то закрывали, то открывали снова. Если дым становился слишком слабым — мы давали немного воздуха. Если жар начинал идти рывками, с красным отблеском — тут же душили.

Печь в самом деле нужно было чувствовать.

Не как механизм, а скорее как живую вредную скотину. Дашь много воздуха — взбрыкнёт пламенем. Задушишь — уснёт. А стоит тебе только оставить её без присмотра, то всё… прощай, родная хата.

К вечеру дым стал другим. Он будто бы стал легче, не таким густым. Елисей подошёл ближе, понюхал, поморщился.

— Пора закрывать.

— Уверен? — с сомнением спросил я.

— Нет, — как и все разы до этого ответил травник. Ростислав криво улыбнулся.

— Впрочем, как и всегда.

Вот только Елисей не закончил:

— Но если и дальше будем держать, то пламя начнет жрать уголь.

Я принял решение.

— Закрываем.

Ростислав и Леонид быстро закрыли продухи пробками. Загрузочную плиту обложили землёй. Дымоотвод накрыли камнем, а все щели промазали глиной ещё раз.

Печь обратилась молчаливым глиняным холмом. Только слабое тепло шло от стенок. Открывать вот так сразу было нельзя. И это оказалось самым трудным испытанием. Не работа, не мельтешение с высунутым языком в попытке замазать каждую трещинку — а чёртово ожидание.

Никогда не любил ждать. Что в прошлой жизни, что в этой. Это не означало, что мне недоставало терпения. Ждать я умел, когда требовала ситуация. Меня раздражало чувство неопределенности, неспособность больше как-либо повлиять на итоговый результат.

То самое сосущее чувство под ложечкой, когда ты сдаешь, к примеру, бумаги крупного инвестиционного проекта на экспертизу. И тебе только и остаётся что ждать решения сверху. Одобрят, пошлют далеко и надолго? Или же выйдет ни то ни другое с припиской «все херня, переделывайте».

Целую ночь печь остывала. Утром я пришёл к ней раньше остальных. Впрочем, Елисей уже был там. Что же он делал? Правильно, отжимался, как ни в чем не бывало. Уголь углем, но утренняя тренировка по расписанию.

Недолго думая, я решил к нему присоединиться. Лишним всё равно не будет. К концу нашей тренировки подошёл Леонид. Потом Ростислав. Следом на поляну пришла почти вся деревня Дальняя, которая услышала, что сегодня может подойти к концу эпопея господина Стратега с глиняной «черепахой».

Я бросил взгляд на Голубцова, стоявшего чуть в стороне и делающего вид, что ему всё равно. Это ведь он сподобился привести жителей деревни, чтобы они могли лицезреть «мой позор».

Всё тот же расчет, что и с кабестаном. Только в этот раз он верил, что шансов у него в разы больше.

Мы разобрали обмазку у загрузочного отверстия. Леонид осторожно отодвинул плиту. Изнутри пахнуло сухим жаром и горьким древесным запахом.

Углём.

Я первым заглянул внутрь.

Там лежали чёрные куски. И их было много. Они были не идеально ровными, не все как на подбор. Где-то попадались бурые недожжённые части. Дно печи было устлано золой. Но основная масса древесины превратилась в настоящий древесный уголь.