— О'кей. — Джаки кладет предметы на стол.

Стэнли со вздохом смотрит на сына.

— Дилан. Я не могу поверить, что ты отдал ему цепочку аммы. Она носила ее двадцать лет.

ДД поднимает глаза, качает головой.

— Это не его.

— На ней кровь. Твоя или его?

Клятву на крови в Яле придумал ДД — своеобразное братание по моде нью-эйджа. Кажется, его мать с отцом тоже клялись друг другу на крови — в рамках индуистского ритуала. Когда ДД обмолвился об этом отцу и Джаки, ни тот ни другая не пришли в восторг. И больше он об этом не заговаривал.

— Если те части тела не его, лучше об этом знать, — говорит Джаки.

— Верно, — соглашается Стэнли, ДД бросает свою деревянную цепь с твоей кровью в нетронутую пепельницу и стремительно уходит в раздевалку.

Стол в морге окружает толпа брюзжащих призраков. Кости выложили на длинные полосы целлофана, принесли два кондиционера — охлаждать помещение; пятеро мужчин в белых халатах, склоняясь над костями, берут их серебристыми инструментами. Еще в кабинете присутствуют три государственных патологоанатома — видимо, для того, чтобы учиться у специалистов и попутно шпионить за ними.

Ты взираешь на эту сцену с высокого потолка, наблюдаешь за прочими призраками — они, как мухи, облепили стены. Рабы-кафиры[72] жмутся в уголке, мертвые проститутки парят над своими костями, юноша со следами укусов на боку разглядывает арсенал серебристых инструментов, англичанин в мятой белой шляпе сидит зевает. Ты узнаешь двух студентов. Глаза у них лиловые, языки висят.

— Куда вы смотрите? — насмешливо спрашивает знакомый голос. На Сене просторная рубаха и черный плащ, но уже не из мусорных пакетов. — Думаете, вас похоронят по-человечески? Посмертно присвоят рыцарское звание? — Он смотрит на англичанина. — Вас просто сожгут в печи крематория. Вот и всё.

— Но ведь есть радиоуглеродный анализ и… — произносит студент-инженер из Джафны.

— И что это даст? Они выяснят, что этого парня полвека назад сожрал крокодил? Как тебя звать, сынок?

— Винсент Сальгадо, — бормочет застенчивый парнишка в коротких штанах.

— Думаете, Винсенту Сальгадо поставят памятник? — глумится Сена. Он расхаживает за спинами мужчин в белых халатах, трется об них. Один за другим криминалисты лезут руками под халат и начинают чесаться.

— Маали-хаму! И вы здесь? Какого черта, неужели вы совсем меня не слушали?

Ты не можешь объяснить, почему ты здесь и что надеялся увидеть, лишь только, что тебя сюда потянуло и уйти ты не смог.

— Что, если ваш замороженный череп выловят из Бейры?

— Бросят его обратно, — отвечает Сена. — Вероятность того, что они сопоставят кости с именем и фамилией…

— Меньше, чем родить сиамских близнецов, а это один к двумстам тысячам.

Видимо, факты из «Ридерз дайджест» мозг забывает последними.

— Может, о нас расскажут в новостях, — говорит мертвый матрос.

— И где вы это увидите? — интересуется мертвая проститутка.

— Я заглядываю в окна квартир в Навам Мавата, — отвечает матрос, поправляя шапочку. — Там хороший сигнал. Хотите со мной? По каналу «Рупавахини» идет «Моя прекрасная леди».

Мертвая проститутка с улыбкой качает головой.

— ООН предлагает помощь криминалистов правительству Шри-Ланки, — говорит Сена. — В конце концов крохотную заметку об этом опубликуют на последней странице газеты. Думаете, они признают, что трупы достали из Бейры? Размечтались, дурачки.

Твой взгляд падает на стоящий сбоку негатоскоп, к нему прикреплены рентгеновские снимки. Два легких, забитых слизью, три зуба мудрости под рядом коренных. Снимки вынули из рамок (те стоили дороже снимков), ты хранил их как напоминание о недолгой карьере художника, еще одном занятии, которое ты любил, но так и не довел до конца.

— Это экстренный выпуск новостей Радиовещательной корпорации Шри-Ланки. На берег озера Бейра вынесло останки пятнадцати неопознанных тел. Команда экспертов-криминалистов ООН совместно со шри-ланкийскими патологоанатомами пытаются установить личности умерших. Пресс-секретарь правительства утверждает, что трупы попали в озеро до 1948 года и никак не связаны с нынешней политической ситуацией.

Джаки выносят первое предупреждение за то, что пустила в эфир новость без согласования с начальством. Ее босс, некий Сом Вардена, говорит, что ему звонил министр и «сделал строгое внушение»: впредь он такого не потерпит.

Ребята из ООН пишут отчет, местные сливают его министру, тот показывает его министру по делам молодежи Стэнли Дхармендрану, тот обсуждает отчет с сыном, тот показывает его кузине. Оба плачут весь день, потом успокаиваются. Следующие несколько дней Джаки изучает газеты, после чего делает сообщение, из-за которого ее увольняют.

— Удалось установить личности двоих из пятнадцати умерших. Один — Сена Патхирана, организатор «Джанатха Вимукти Перамуна» по округу Гампаха, другой — Малинда Алмейда, военный корреспондент, уроженец Коломбо. Оба предположительно погибли от рук головорезов из правительственных карательных отрядов. По заявлениям ООН, только в этом году было похоронено 874 неопознанных трупа, 1584 гражданина Шри-Ланки пропали без вести. Вы прослушали экстренный выпуск новостей Радиовещательной корпорации Шри-Ланки.

Она прочитала новость совершенно спокойно, и на твоем имени голос ее не дрогнул. Ее уволили тут же, охранники — платили им мало — выставили ее из конторы. Она едет на рикше в Голл-Фейс-Корт, лежит на кровати, глядя на вращающийся вентилятор, листает твою записную книжку и плачет.

— Спасибо, милая, — шепчешь ты. — А теперь найди даму и короля.

Она не слышит тебя. Включает громче печальную музыку, глотает две успокоительные таблетки.

— Негативы у дамы и короля, девочка. Теперь или никогда. Найди пластинки. Ты знаешь, где искать.

Ты шепчешь, шипишь, орешь, визжишь, но она тебя не слышит.

— Слыхал? Малинду Алмейду убили.

— Кто? Власти?

— Может и ТОТИ. Кто знает?

— Зачем убивать фотографа?

— «Тигры» убивают всех, кто их критикует. Особенно тех, кто наполовину тамилы.

— Я думал, он дэвэпэшник.

— Кто сказал?

— Разве сейчас поймешь?

Два журналиста в пресс-клубе, вы работали вместе, но они тебя лично не знают. Оба — военные корреспонденты, сидят в столичной редакции, пишут тексты правительственных пресс-релизов. Ты плюешь на них, но слюна испаряется, не коснувшись их сальных волос. Ветер вновь доносит твое имя, ты летишь за ним, оставляя продажных писак с их непроверенными репортажами.

— Жалко, черт побери. Алмейду сбросили с вертушки в Бейру.

— У меня зять военный.

— Свистит твой зять. Станет президент гонять вертолет из-за какого-то дэвэпэшника.

— Он не был дэвэпэшником. Он фотографировал бхишанайю[73]. И я не говорил о президенте. Мы все прекрасно знаем, кто у нас выполняет грязную работу.

— В колледже я видел Малинду в роли Гамлета. У него получился не Гамлет, а омлет.

— Как если бы подающий в крикете был левшой.

— Так себе зрелище, нет?

Компания мужчин в пивной, ты их видишь впервые. О тебе они не знают ничего, о том, о чем говорят, — и того меньше. Хотя Гамлета ты и правда играл скверно. Ты ловишь другой ветер.

Они говорят: когда о тебе молчат, это еще хуже, чем когда тебя обсуждают. Может, это и справедливо для ирландских писателей за решеткой[74], но никак не для мертвых ланкийских репортеров. Опускается темнота, и ты слышишь лишь гул своего имени, его катают на языке, на него плюют.

Тебя обсуждают в индийском посольстве: посол созвал экстренное собрание Отдела исследований и анализа — то есть шпионов, — чтобы выяснить, не платил ли тебе кто-то из них. Все, кроме И. Э. Кугараджи, качают головами, и собравшихся распускают.