Игроки в казино болтают всякую чушь. В «Пегасе» балкон на шестом этаже обтягивают мелкой проволочной сеткой, бармена, который ласкал тебя на лестнице, увольняют без предупреждения. Призраки отеля «Лео» интересуются тобой так же мало, как люди ими.

Ты никогда не стремился к славе. Несмотря на уход отца и безразличие матери, эта подростковая мечта никогда тебя не привлекала. Ты никогда не искал популярности, хотя обретал ее всякий раз, как надевал красную бандану в зоне боевых действий. Ты не рвался ни с кем дружить — и в итоге дружил со всеми. Интересно, думаешь ты, если вести дойдут до севера и востока и тебя туда отвезут, упомянет ли кто-нибудь твое имя. После смерти, куда ни кинь, всюду границы и баррикады.

— Ты объявила об этом по радио? До того, как мы сообщили его матери! — Когда ДД в гневе, ритм его речи напоминает отцовский. — Где были твои мозги?

— В его записной книжке на странице «валет червей» девять имен. Все ответили, что я ошиблась номером. Некоторые грязно обругали меня, когда я упомянула Малинду.

— Придется сказать ей.

— Они ненавидели друг друга.

— Иначе тело не отдадут.

— Я слышала, от него остались куски.

Джаки всхлипывает, прикусывает губу.

— Мы проведем поминальную службу. И потребуем расследования. И сделаем все как положено.

Нет ничего сексуальнее, чем когда ДД перечисляет список дел, за которые не возьмется никогда.

— Я снова набрала номер трефового короля. Трубку долго не брали. Потом чей-то хриплый голос спросил, не из СОГ ли я.

— СОГ? Не ЦРУ? Не КГБ? Ты вообще соображаешь, что делаешь?

— Я пытаюсь выяснить, каким образом череп Маали оказался в Бейре. А всем, похоже, плевать.

Девчонка играет с огнем, думает, это сладкая вата. ДД и Джаки приехали к твоей амме, она валялась на диване. У нее только что закончилась долгая смена и заканчивается третья чашка чая. Когда ей сообщили известие, у нее задрожали руки.

— Это жизнь, — говорит твоя родительница. — Я так и знала, что этим кончится. Глупый мальчишка. Никогда меня не слушал.

— О'кей, — отвечает Джаки.

— Не говорите так, тетя. — ДД теребит висящую на шее костяную фигурку. — Его убили. Аппа проводит расследование.

— Зачем? — Амма таращится в пустую чашку. — Все равно никого не поймают. И его уже не вернешь.

— Мы должны быть уверены, что труп его.

— Знаете, он рано начал врать. Оговаривал слуг. Когда ему были нужны деньги, приходил ко мне и сообщал: «А папа сказал, что ты жадина». Ему тогда было всего восемь лет.

Твоя амма не предложила им чаю, на нее это не похоже. Она всегда ставит чайник, особенно для тех посетителей, кого терпеть не может. Она отпивает глоток и улыбается им.

— Кто из вас был с ним близок?

ДД и Джаки глядят друг на друга.

— Она, — говорит ДД.

— Не я, — возражает Джаки.

— Он не рассказывал вам, что пытался покончить с собой? — Лакшми Алмейда приподнимает бровь — как в тот раз, когда ты сообщил ей о тете Далрин.

Твой любовник и твоя подруга переглядываются и отводят глаза.

— Когда его отец ушел, Маали обвинил в этом меня. Забросил все занятия, куда отправил его Берти. Фехтование, бадминтон, скауты-волчата, регби. И как-то за завтраком заявил: «Амми, если „Битлз“ распадется, я покончу с собой».

— «Битлз»? — спросил ДД.

— Я думала, он больше любил «Стоунз», — добавила Джаки.

— Он так шутил. «Если восстание 1971 года провалится, я покончу с собой», «Если в „Либерти“ покажут еще хоть один фильм с Джерри Льюисом, я покончу с собой». Лишь бы на него обратили внимание. Лишь бы сделать мне больно.

— Неправда, тетя. Он любил вас. — Актер из ДД никудышный, а лжец еще хуже.

— Он украл у меня снотворное. Но не хватило, слишком мало. Хватило только на то, чтобы выставить меня никудышной матерью. Несносный ребенок.

— Мы все потрясены, тетя Лаки. Что уж теперь говорить.

— Вы никогда не спрашивали его, почему он это сделал?

Джаки смотрит на чайник и стоящие рядом с ним чашки, из которых никто не пил.

— Я знаю, почему он это сделал. Потому что отец его бросил и забыл о нас. Я единственная осталась рядом, вот и попала под удар.

Ты хватаешь чайник и обрушиваешь его на голову аммы, подносишь неровный осколок к ее горлу, велишь ей забрать эти лживые слова назад. А потом, вздрогнув, приходишь в себя, видишь нетронутую шею аммы и осознаешь: отныне люди вольны рассказывать о тебе что угодно, а ты ничего не сможешь с этим поделать, черт побери. Ты мечешься, налетая на стены, и вопишь.

— Он рассказывал обо мне? Говорил, что я плохая мать?

— Не так чтобы часто, — врет Джаки и наливает себе чаю.

— Я сейчас заварю вам свежий. — Амма встает.

— Он говорил, что вы подливаете джин себе в чай. — Джаки отпивает глоток, морщится. — Я думала, он сочиняет. Похоже, нет.

ДД закрыл лицо руками. То ли всхлипывает, то ли дремлет. Потом поднимается на ноги и произносит, потупясь:

— Тетя, мы приехали, чтобы сообщить вам об этом. Вы обещаете нам держаться? А похороны я организую.

— Я слышала, там хоронить-то нечего. — Амма вновь поднимает бровь.

— Он хотел завещать свой труп науке. — Джаки осушает чашку и улыбается — редкий случай. — Вот чего он хотел.

Милая девочка, думаешь ты. Единственная, кто помнит.

— Думаю, лучше всего кремировать останки. Не то чтобы он был религиозен, — говорит Лаки.

Я никогда не просил надгробие, думаешь ты, и ругаешь амму за каждый черный день с тех пор, как появился на свет. Она и не знала, что снотворного ты наглотался в тот день, когда понял, что тебе нравятся парни и ни отец, ни мать ничего не могут с этим поделать. Мир не крутится вокруг тебя и твоего паршивого брака, дражайшая матушка.

У дверей они обмениваются обязательными фразами.

— Помнишь, как он уехал в Ванни на три месяца? Помнишь, Дилан?

ДД кивает.

— Он тогда сказал мне, что никогда меня не любил и что я во всем виновата.

ДД обнимает твою амму. Джаки ограничивается кивком.

— Порою он говорил обидные вещи, но на самом деле так не думал.

— Еще как думал, — возражает твоя мать.

Она закрывает дверь, идет к дивану, убедившись, что ни Камалы, ни Омата поблизости нет. Глядит в окно, дает волю слезам. Они сперва капают, потом струятся, потом льются рекой. Твоя амма никогда не плакала ни при тебе, ни при ком-то; сейчас она плачет.

Сперва тебе хочется появиться перед нею, пусть даже это ее смутит. Ты сказал бы ей, что вероятность уцелеть в авиакатастрофе и вероятность уцелеть, если тебя похитили головорезы из СОГ, одинакова: тридцать восемь процентов. Но потом ты решаешь поступить наоборот. Ты решаешь — лучше поздно, чем никогда, — через несколько дней после своей безвременной смерти оставить мать в покое.

О Междумирье тебе почти ничего не известно, хоть ты и научился седлать ветер. Не все призраки это умеют, поэтому многие из них торчат в душных комнатах, бьются головой о воображаемые стены.

Если поймать правильный ветер, он отнесет тебя куда нужно. Хотя редко когда на тот порог, куда тебе необходимо попасть.

— Слышали о Маали?

Если ветер — битком набитый автобус, то услышать свое имя — тук-тук, что трещит от двери к двери. Своего рода телепорт, но не как в «Звездном пути» или «Семерке Блейка». Только что ты сидел на дереве, дожидаясь ветра, и вот уже ты в кинозале посольства, где Джонни Гилхули смотрит крикет на гигантском экране.

— Он объявился?

— Можно и так сказать. Голову и кости нашли в озере Бейра.

— Господи Иисусе.

Джонни говорит в кирпичик трубки, якобы это последняя модель телефона, хоть тебе и не верится, что кто-то захочет по доброй воле таскать в кармане булыжник, излучающий радиацию. С ним в зале двое мужчин постарше, ты их знаешь. Кажется, они спорят, но ты не понимаешь о чем.

— Знаю. Это ужасно. Мы все потрясены.

Джонни чешет татуировку на ляжке — змея пожирает собственный хвост. Ты придвигаешься ближе к раковине телефонной трубки. Эту отрывистую речь не узнать невозможно — отточенные годами интонации человека, рявкающего на своих помощников в зонах боевых действий.