– Батист Ранье, тот молодой граф, за чьими лошадьми ухаживает мой отец, должен жениться на мне.
Зажав руками виски, Сюзет едва не вскрикнула от боли.
– Да, я готова заплатить эту цену, – ответила она на вопрос, что не был озвучен и, быть может, прозвучал лишь в её голове.
– Через смерть к бесконечности… – повторила она за кем-то и повернулась к фигуре, стоявшей в углу. – Всё сработало? – спросила она.
Тёмный силуэт медленно кивнул. Видение закончилось.
Глубоко вздохнув, Мадлен вновь увидела перед собой коридор королевского дворца, испуганную Сюзет и обезумевшую от ужаса Фредерику.
– Помогите отвести её в покои, – попросила мадам Ранье. Гвардеец, что прибежал на крик девушки, поднял несчастную на ноги. Вместе с Сюзет они увели Фредерику в комнату.
– Бедняжка переволновалась, последние недели выдались для семьи Ранье очень непростыми, – объявила королева взволнованным фрейлинам. – Пойдёмте, дамы, здесь не на что больше смотреть.
Луиза направилась в свои покои, её спутницы плавно поплыли за ней. Мадлен шла последней, всё ещё не в состоянии отойти от последнего видения. «Что за странный ритуал проводила мадам Ранье в юности? Неужели она действительно была дочерью обычного конюха? Получается, лишь колдовство заставило Батиста Ранье жениться на ней. Почему я увидела это? Должно быть, этот ритуал как-то связан со смертью Жозефины». Закончить свои размышления Мадлен не успела. Кто-то схватил её за запястье и, резко рванув в сторону, затащил за угол. Мадемуазель Бланкар едва не закричала, увидев перед собой суровое лицо Фабьена.
– Предупреждаю, никакого крика, – грозно заявил он, и Мадлен не посмела даже пикнуть. – Советую честно ответить на мой вопрос, мадемуазель Бланкар, иначе ваша ложь повлечет большие неприятности.
Мадлен кивнула, не желая злить и без того недовольного гвардейца.
– Хорошо, что вы понимаете, Мадлен. А теперь говорите, кому вы проболтались о теле Жозефины?
Мадлен с непониманием уставилась на Фабьена.
– Я никому не говорила об участи мадемуазель Ранье.
– Вы лжёте! – злился месье Триаль.
– Нет, я говорю правду. Если бы я кому-то рассказала, об этом говорил бы уже весь Лувр, разве не так?
Фабьен, задумавшись, поник головой.
– Верно.
– А теперь ответьте вы, что случилось, почему вы задали мне этот вопрос? – осмелев, поинтересовалась Мадлен.
– Это неважно, мадемуазель.
– Важно, месье Триаль. Мы с вами стали невольными носителями одной тайны. Я хочу знать, почему вы обвиняете меня в том, чего я не совершала?
Фабьен помялся, явно не желая продолжать этот разговор. Но пытливый взгляд фрейлины не оставил ему шансов избежать объяснений.
– Вы ведь помните, что всё ещё должны держать язык за зубами? – уточнил гвардеец. Мадлен согласно кивнула:
– Помню.
– Тело Жозефины Ранье пропало, – тихо произнес Фабьен. – Я полагал, что в этом можете быть замешаны вы.
– Я? Но как? – возмутилась фрейлина.
– Вдруг вы кому-то рассказали об увиденном в мертвецкой?
– Этого не было. Кроме того, стань я похитителем, сделала бы это ради одной-единственной цели – вернуть Жозефину семье. Но родители несчастной всё ещё в Лувре и пребывают в неведении, – выпалила возмущенная фрейлина. – Как давно пропало тело?
– В ту же ночь, когда я принес его в мертвецкую.
– И вы узнали об этом только сегодня?
– Анатом боялся сказать мне раньше.
– Вы наконец откроете тайну, что случилось с мадемуазель Ранье? – пользуясь возможностью разговорить Фабьена, спросила девушка. Но гвардеец оказался неприступен.
– Вас это не касается, Мадлен. Ваше дело – молчать о том, что знаете. На этом всё.
– Что будет, если я кому-то проболтаюсь? – чтобы позлить месье Триаля, уточнила фрейлина.
– Чтобы вам было неповадно даже думать об этом, знайте: я отправлю его под замок в Бастилию.
– Даже если этим кем-то окажется мадемуазель Моро? – мило поинтересовалась Мадлен.
Услышав имя Селесты, Фабьен изменился в лице.
– Не смейте вмешивать мадемуазель Моро в дела короля.
– Дела короля? Так, значит, его величество знает, что случилось с Жозефиной? – подметила Мадлен.
Фабьен недовольно зарычал.
– Мадемуазель Бланкар, вам лучше обо всём забыть. Занимайтесь приготовлениями к маскараду, помогайте королеве с нарядами и не суйте свой нос куда не следует.
Развернувшись, гвардеец бросил на фрейлину суровый предупреждающий взгляд и направился прочь. Лишь оставшись в коридоре одна, Мадлен поняла, что её тело подрагивает от напряжения.
Чтобы успокоиться, девушка вернулась в свои покои и, сев на постель, запустила руку под подушку, достав оттуда дневник деда. В последние недели созерцание вырванных страниц превратилось для фрейлины в своеобразный ритуал. Она до конца не понимала, чего ждёт от пустой книжицы. Но, чувствуя под пальцами старую кожу, чаще всего находила временное успокоение.
Вот и сейчас, держа в руках раскрытый дневник, Мадлен пыталась привести в порядок свои мысли. Девушка провела ладонью по форзацу, коснулась переплёта, осторожно скользнула подушечкой пальца по фрагменту первой из вырванных страниц. В этот миг мир, каким его знала фрейлина, перестал существовать. Водоворот образов подхватил сознание девушки и закружил в странном хаотичном танце. Когда сознание прояснилось, перед внутренним взором Мадлен возник письменный стол. Его потёртая поверхность была завалена исписанными пергаментами и сломанными перьями. Склонившись над толстой книжицей в кожаном переплете, за столом сидел пожилой седой мужчина. Он не называл своего имени, но Мадлен знала: она видит прошлое своего деда. За старым деревянным столом сидел Мишель Нострадамус и трясущейся то ли от старости, то ли от волнения рукой выводил чернилами строчки текста. Будто взглянув на пергамент его глазами, Мадлен прочла:
Содержание этого дневника раскрывает все тайны, что я бережно хранил всю свою жизнь. И эти тайны предназначаются лишь для одного человека – тебя, дитя моё. Все началось в 1519 году в городе Авиньон. В тот день я, скрипя зубами от злости и безысходности, стоял на широкой лестнице Авиньонского университета. Яростно сверкая глазами, я не сдерживал эмоций и, обернувшись к дверям старинного здания, громко кричал. Меня только что отчислили, забрав – возможность изучать науку и медицину. Всё это в то время, когда мир погибал от страшной заразы, чумы, уносившей жизни сотен и сотен человек. Лучшие умы человечества бились над лекарством от чёрной смерти, но не находили его. В тот день на крыльце Авиньонского университета я поклялся, что мир еще услышит имя Мишеля де Нотрдама. Я дал слово, что найду лекарство от чумы. Следующие несколько лет я провёл в странствиях. Мой пытливый ум жадно поглощал любые знания в области медицины, алхимии, астрономии, естественной истории. Я грезил отыскать средство, способное победить чуму. Время шло, но лекарство не находилось. Стараясь испытать себя и свои способности, я отправлялся в города и селения, охваченные чумой. Рискуя собственной жизнью, я брался за лечение заражённых, однако исцелить удавалось лишь избранных. Спустя годы скитаний мои руки начали опускаться, сотни смертей подорвали уверенность в собственных силах. Но однажды всё изменилось. Это случилось в 1525 году…
Комната Нострадамуса начала менять свои очертания, и Мадлен уже готовилась вырваться из плена прошлого, но вместо королевских покоев перед её взором предстала узкая извилистая тропинка. По ней, направляясь в сторону небольшой деревеньки на краю леса, шла пара молодых людей. В одном из них, юноше чуть старше её самой, девушка узнала Мишеля.
– Это она и есть? Та самая деревня, о который ты говорил, Сезар? – спросил Нострадамус, обращаясь к другу.
– Да, она и есть, – кивнул юноша, улыбкой напоминавший довольного кота.
– Как ты вообще о ней прознал? – поинтересовался Мишель.
– Один трактирщик напел. Кое-кто из местных иногда отправляется в город, чтобы закупиться тканями, специями, вином. Ну, и не брезгует заглянуть в трактир. А там, сам знаешь, язык развязывается. Вот и проговорился кто-то про местные чудеса, – пояснил Сезар.
