– Вы же не хотите… не хотите сказать, что кто-то сделал это… намеренно? Но кто?

– Что ж, мисс, – произнес суперинтендант Мейсон и уставился на Дороти так, что его широкое лицо с маленькой бородавкой около носа стало напоминать лицо карикатурного пуританина, изобличающего ведьму. – Вынужден сообщить вам, что, по всем имеющимся у нас сведениям, это сделали вы.

Это все не на самом деле. Такого просто не может быть! Впоследствии Дороти вспоминала, как стояла и с безучастным видом изучала их: маленькие морщинки вокруг глаз Гарри – они становились заметны при солнечном свете, его наспех зачесанные светлые волосы и свободную, наполовину застегнутую спортивную кожаную куртку. Она еще подумала, что, несмотря на прекрасную физическую подготовку, Гарри выглядел немного глупо и беспомощно. Но от ее отца в тот момент также пользы оказалось немного.

Затем она услышала собственный голос:

– Но это же абсурд!

– Я надеюсь, так и есть, мисс. Искренне надеюсь. Лучше скажите мне: вчера вечером вы выходили из дома?

– Когда?

– В любое время.

– Да. Нет. Не знаю. Да, наверное, выходила.

– Ради бога, Долли, – сказал ее отец, – не говори больше ничего, пока мы не пригласим адвоката. Я уже позвонил в город, не хотел тебя тревожить. Даже будить не стал. Есть же всему этому какое-то объяснение. Оно должно быть!

Несчастное выражение его лица заставило Дороти забыть про свои собственные волнения. Нескладный, наполовину облысевший, он всегда переживал за свой бизнес, переживал за все на свете. Такой у Джона Брэнта был характер. Он стоял в ярких лучах солнечного света и со страдальческим видом прижимал к себе покалеченную левую руку в черной перчатке.

– Я видел ее, – объяснил он. – Зрелище не из приятных. Хотя бывало и похуже. На войне. – Он коснулся своей руки. – Но ты – маленькая девочка, Долли. Ты просто маленькая девочка. Ты не могла этого сделать. – Он говорил жалобным голосом, словно умоляя подтвердить правдивость своих слов.

– Минуточку, сэр, – вмешался суперинтендант Мейсон. – Итак, мисс! Вы сказали, что выходили из дома вчера вечером?

– Да.

– Во время снегопада?

– Да, да, да!

– Помните, в какое именно время?

– Нет, не думаю.

– Скажите, мисс, какой у вас размер обуви?

– Четвертый.

– Довольно маленький, правда?

Когда Дороти молча кивнула, суперинтендант Мейсон захлопнул свою записную книжку.

– А теперь, будьте так любезны, пройдемте со мной!

В коттедже имелась боковая дверь. Мейсон открыл ее, повернув шпиндель, не дотрагиваясь до самой ручки. Благодаря карнизу, две ступеньки, ведущие вниз, оставались чистыми, но дальше снег тонким, похожим на штукатурку слоем покрывал пространство между домом и стоявшим напротив коттеджем с закрытыми ставнями.

На снегу виднелись две цепочки следов. Дороти знала, чьи они. Одна неровная цепочка четких, примерзших следов вела от крыльца их коттеджа через арку запорошенной снегом живой изгороди из лавровишни и обрывалась около боковой двери дома миссис Топэм. Другая, немного смазанная и с большими промежутками между шагами, как будто человек убегал в отчаянии, тянулась обратно к ступенькам их дома.

Немой ужас охватил Дороти. Она вспомнила, это был не сон. Это сделала она. Подсознательно она все знала с самого начала. В памяти всплыло, как она кутается в шубку, наброшенную на пижаму, как покалывает снег в мокрых мокасинах, как она вслепую устремляется в темноту.

– Ваши, мисс? – спросил суперинтендант Мейсон.

– Да. О да, мои.

– Успокойтесь, мисс, – пробурчал суперинтендант. – Вы вся побелели от страха. Идите сюда, сядьте, я не причиню вам вреда. – Затем в его голосе появилось раздражение. Возможно, чрезмерная простота в поведении девушки нарушила его профессиональную выдержку. – Но, мисс, зачем вы так поступили? Господи, зачем? Зачем в довершение взломали ее стол и забрали пригоршню безделушек, которые не стоят и десяти фунтов? И потом даже не удосужились замести за собой следы? – Он тут же спохватился и тихо закашлялся.

Голос Джона Брэнта был полон яда, когда он обратился к суперинтенданту:

– Прекрасно, дружище! Просто замечательно! Первый проблеск интеллекта за все это время. Надеюсь, вы не намекаете, что моя дочь безумна?

– Нет, сэр. Но я слышал, что эти безделушки принадлежали ее матери.

– И от кого вы это услышали? Полагаю, что от тебя, Гарри?

Гарри Вентнор дернул вверх застежку молнии на своей куртке, словно собираясь ринуться в бой. Казалось, Гарри пытался продемонстрировать, что он славный малый, которого незаслуженно все обижают, что он готов подружиться с целым светом, если ему это только позволят. А в его мелких чертах лица было столько искренности, что мало кто усомнился бы в добрых намерениях этого человека.

– Послушайте, папаша… старина. Мне пришлось все рассказать. А как же иначе? Нельзя скрывать такое. Я ведь читал всякие истории и знаю…

– Всякие истории!

– Ладно, говорите что хотите. Но полиция всегда все выставляет в самом черном свете. – Он замолчал, позволяя собеседнику осмыслить услышанное. – Поверьте, вы действуете совершенно неправильно. Предположим, что Долли поссорилась с Топэм из-за украшений. Предположим, что она пошла к ней вчера вечером. Предположим, что это действительно ее следы. Доказывает ли это, что она напала на Топэм? Я не утверждаю, что наши государственные службы работают спустя рукава, но почему это не мог сделать грабитель?

Суперинтендант Мейсон покачал головой:

– Потому что это невозможно, сэр.

– Почему? Я спрашиваю вас – почему?

– Полагаю, я могу вам это рассказать без вреда для следствия, сэр. Если вы готовы выслушать меня. Вы, возможно, помните, что снег вчера вечером начался вскоре после одиннадцати часов?

– Нет, не помню. Мы уже легли спать.

– Что ж, тогда поверьте мне на слово, – терпеливо сказал Мейсон. – Я полночи провел в полицейском участке. Снег пошел именно в это время. А прекратился около полуночи. Тут вам также придется поверить мне на слово, но это проще доказать. Видите ли, сэр, после полуночи миссис Топэм была еще жива и в добром здравии. Я знаю это, поскольку она звонила в полицейский участок и сказала, что не может уснуть и боится грабителей, которые орудуют в округе. Эта леди обращалась к нам раза три за месяц с похожими жалобами, – мрачно объявил он, – поэтому я не придал ее словам особого значения. Но я хочу подчеркнуть, что она звонила в десять минут первого, по меньшей мере через десять минут после окончания снегопада.

Гарри замялся, а суперинтендант продолжил таким же терпеливым тоном:

– Вы ведь понимаете, сэр? На миссис Топэм напали вскоре после того, как прекратился снегопад. К тому времени ее дом со всех сторон окружало не меньше двадцати ярдов чистого, белого, нетронутого снега. И единственные следы на снегу принадлежат, по ее собственному признанию, мисс Брэнт. – Затем в голосе суперинтенданта появилось раздражение. – А кто еще мог оставить эти следы? Даже если бы мисс Брэнт не призналась в этом сама, совершенно ясно, что никто другой не сделал бы этого. У вас, мистер Вентнор, десятый размер обуви. У мистера Брэнта – девятый. Пройтись в туфлях четвертого размера? Смешно! Но тем не менее кто-то открыл дверь коттеджа ключом, ударил пожилую леди по голове, ограбил ее и снова ушел. И если на снегу нет других следов, то чьих это тогда рук дело? Кто мог совершить преступление?

Дороти размышляла теперь о случившемся так, словно это произошло с кем-то другим. Она вспомнила пресс-папье, которым ударили миссис Топэм. Оно лежало на столе в душной гостиной миссис Топэм. Тяжелый стеклянный шар с крошечным пейзажем внутри. Если встряхнуть этот шар, внутри поднимается маленький снежный вихрь, отчего произошедшее нападение кажется ей еще ужаснее.

Она задумалась, остались ли на пресс-папье ее отпечатки. Но перед глазами все время маячило лицо Рене Топэм. Рене Топэм – лучшей подруги ее матери.

– Я ее ненавидела, – сказала Дороти и вдруг расплакалась.