Прежде она даже и не предполагала, что перчатки могут быть такими изысканными. На ферме это был всего лишь практичный предмет одежды: дабы защитить руки при грубой работе и согреть их в зимние холода. Разумеется, у нее имелась нарядная пара для похода в церковь, однако многообразие фасонов, расцветок и тканей, представленное в фешенебельном столичном универмаге, совершенно ошеломляло. Продавщиц поощряли рекомендовать самые дорогие модели и учили, что главное – как перчатки сидят на руке. Ведь именно перчатки определяли общественный статус.

За короткое время работы в «Пембертоне» глаза у Мерси открылись на многое – не в последнюю очередь на то, что усердный труд может вознаграждаться и деньгами, и добрым словом. Раньше она была практически лишена и того и другого. В жизни Мерси вообще было так мало хорошего.

Ее мысли неизбежно вернулись к Роланду, юноше, за которого она вышла замуж, едва достигнув восемнадцатилетия. Высокий, самоуверенный и, безусловно, красивый, он еще в школе мог без труда покорить любую девушку, но, когда пришло время определиться с возлюбленной, выбрал именно ее: Мерси Ламмис, маленькую тихую девчушку с большими голубыми глазами и длинными светлыми волосами… Она повертела на пальце золотое кольцо, и из уголка глаза скатилась слеза, оставив горячий влажный след на щеке.

Побег был безрассудным поступком, и странно, что он увенчался успехом. Ее единственным козырем было то, что никто этого не ожидал, хотя Мерси прекрасно знала: миссис Мейвезер-старшая не успокоится, пока не разыщет неблагодарную невестку. Однако, растянувшись сейчас на широкой кровати в спальне на Бёрлингтон-сквер, Мерси впервые после безумного бегства в Лондон почувствовала: возможно, у нее действительно получится ускользнуть.

***

В понедельник ей, как всегда, предстояло улыбаться покупательницам и раскладывать перчатки в стеклянных витринах. Однако Мерси встала на два часа раньше, решив до начала рабочего дня в универмаге всерьез взяться за обязанности по дому, которые она отныне делила с мисс Хамфрис.

Сбегая по лестнице и направляясь на кухню, молодая женщина услышала стук во входную дверь. Чтобы сберечь ноги Агнес, она открыла сама и осторожно выглянула за порог. На крыльце стоял мужчина средних лет, с висками, тронутыми сединой; на нем были деловой костюм и котелок.

– Могу ли я видеть мисс Хамфрис? – спросил он.

– Конечно. Как вас представить?

– Мистер Томпсон.

Мерси обернулась, чтобы позвать хозяйку, но та уже вышла в коридор, вытирая мокрые руки о край цветастого передника.

– Ах, неужели вы не получили мое письмо, мистер Томпсон? Я ведь уже сдала комнаты миссис Мейвезер, – сказала Агнес и указала на Мерси.

– Да-да, но я хотел лишь сообщить, что по-прежнему заинтересован, если вдруг молодая леди съедет или же освободятся другие комнаты. Признаться, я просто очарован столь прелестным уголком города. Не могу передать словами, как мне пришелся по душе этот дом и чудесный сад напротив. Я сейчас проживаю на прежнем месте и настоятельно прошу связаться со мной, если вдруг что-то изменится.

– Да, хорошо. У меня есть ваш адрес.

Мистер Томпсон кивнул, показывая, что понял, но явно не спешил уходить. Лишь когда неловкая пауза затянулась, он сделал шаг назад, спустился по ступеням и вышел на улицу.

Мисс Хамфрис закрыла за ним дверь и обернулась к Мерси:

– Уж больно настойчивый. Я и сама очень люблю Бёрлингтон-сквер, но таких пансионов в Лондоне хватает. Наверное, все дело в моем природном обаянии, – пошутила она. – Или же ему очень понравился мой кот. Хотя, насколько я помню, Инки особого расположения к мистеру Томпсону не испытывал. Коты бывают необъяснимым образом привередливы.

Мерси проследовала за хозяйкой на кухню и принялась помогать с завтраками. Ей приходилось много готовить на ферме, и она неплохо управлялась со сковородкой. Мисс Хамфрис осталась довольна.

– У тебя ушло вдвое меньше времени, чем у меня, – заметила она. – Я устала, просто глядя, как ты вертишься юлой. Огромное спасибо. Когда отнесешь завтраки, обязательно поешь сама. Времени у тебя достаточно, милая. До «Пембертона» всего пятнадцать минут пешком. Я поджарю тебе яичницу, пока ты носишь подносы.

Мерси изо всех сил старалась скрыть, как тронула ее забота пожилой дамы. Она не помнила, когда ее в последний раз благодарили дома, не говоря уж о том, чтобы приготовить ей еду или посоветовать отдохнуть.

Мерси взяла первый деревянный поднос – с кровяной колбасой, беконом, почками, чайником и кружкой крепкого чая – и направилась в коридор. Поднявшись на второй этаж, она постучала в дверь мистера Горски и услышала: «Войдите!» Стараясь не уронить поднос, молодая женщина открыла дверь и увидела приветливого седовласого старика, сидевшего в кожаном кресле с высокой спинкой.

– О, сегодня на завтрак у меня не только изысканная еда, но и нечто прекрасное для глаз, – сказал он с улыбкой. – Вы, должно быть, и есть та новая постоялица, о которой упоминала мисс Хамфрис. Как вас величать?

– Мерси Мейвезер, – ответила она, смущенно кивнув и протягивая руку.

Этот джентльмен был самым известным человеком, которого она когда-либо встречала, если не считать Люси Болдуин, жену премьер-министра, мельком замеченную в универмаге: да и то Мерси ни за что бы не узнала эту даму, если бы напарница не произнесла громким шепотом ее имя.

– Ну а я Александр Горски, тот самый ворчливый иностранец, о котором мисс Хамфрис наверняка сообщила, что он чрезмерно меланхоличен. Что поделать – время не щадит никого, а мои лучшие годы давно уже миновали.

Мерси предложила раздвинуть шторы, взбила старику подушки, обменялась с ним дежурными любезностями и вновь спустилась на первый этаж, на сей раз за подносом для обитателя мансарды. Его завтрак был куда скромнее: яйцо всмятку и гренки. Похоже, молодой джентльмен не отличался аппетитом и был разборчив в еде.

– Гилберт у нас с причудами: мяса он, видите ли, не ест, – неодобрительно хмыкнула Агнес. – Ну прямо как эти индусы, что питаются овощами и считают корову священной. Не представляю, как можно жить без ростбифа. Но он говорит: если это устраивало великого Перси Шелли, то вполне устраивает и его тоже. Считает, что есть животных сродни каннибализму. – Пожилая дама закатила глаза. – Впрочем, парень он неплохой, – продолжила она. – Так что я, признаться, иногда тайком подкладываю ему в еду немного сала. Но только это строго между нами, ладно? Надо же ему откуда-то силы брать, а то на картошке с репой долго не протянешь, как их ни приготовь.

Мерси улыбнулась, поднимая второй поднос. Домовладелица чем-то напоминала ей покойного отца, которого она очень любила. Он тоже всегда называл вещи своими именами и терпеть не мог тех, кто использовал вычурные названия.

Теперь ей предстояло преодолеть целых три лестничных пролета, и она поняла, почему мисс Хамфрис становилось все труднее справляться с этой задачей.

Мерси постучала в узкую дверь, отделявшую вход в мансарду от остального дома, и услышала быстрые шаги по деревянным ступеням. Дверь распахнулась, и перед ней появилось испуганное лицо мужчины примерно ее возраста. Мерси не ожидала, что Гилберт окажется таким молодым, и растерялась. Он выглядел удивленным и смущенным, его бледные щеки слегка порозовели.

Повисла неловкая пауза: они просто смотрели друг на друга.

– Ваш завтрак, – наконец сказала Мерси и протянула ему поднос.

Гилберт стоял на нижней ступени лестницы, ведущей в мансарду, и взирал на нее сверху вниз, хотя высоким не выглядел.

– Агнес знает, что я предпочитаю сам забирать еду, но спасибо, – кивнул он, принимая поднос.

Снова воцарилось молчание. Затем Гилберт повернулся и удалился в мансарду. Мерси закрыла дверь и спустилась обратно на кухню, думая, что мисс Хамфрис оказалась права: молодой сосед действительно не слишком разговорчив. Собственно, беседа с ним уложилась в дюжину слов.

Мерси быстро приноровилась к новому распорядку дня, который показался ей весьма удобным. Привыкнув вставать с петухами, она по утрам готовила завтрак для постояльцев Агнес, а затем бодро шагала к «Пембертону», где было необходимо на протяжении всей смены стоять на ногах и с улыбкой расхваливать мягкую лайковую кожу, соблазняя покупательниц манжетами с изящной вышивкой. Обеденный перерыв она предпочитала проводить в одиночестве. Не то чтобы Мерси чуралась общества, однако оживленная болтовня излишне эмоциональных коллег порой утомляла. Те обсуждали вещи, о которых она не имела ни малейшего представления: джаз, кинозвезд и коктейли. Кроме того, за долгие годы Мерси привыкла помалкивать и не смела высказывать собственное мнение, даже когда оно у нее было.